Столовая держала оборону. Свечи, найденные в буфете, отбрасывали на стены содрогающиеся тени, которые казались чуть плотнее воздуха. Всеволод прижал ладонь к деревянной панели рядом с запертой дверью. Материал был холодным и сухим — островок стабильности в море пульсирующего хаоса. Он слушал тишину за дверью. Отфильтровывал шумы. Ни скрежета хитина. Ни шороха множества ног. Только мертвая, густая тишь, нависшая над усадьбой, как одеяло. — Кажется, ушло. Его голос прозвучал хрипло, будто он не говорил несколько дней. Саншайн сидела на полу, прислонившись к тяжелому дубовому столу. Её пальцы теребили край простыни, которой они занавесили разбитое окно. Стекла не было, но и наружу не было видно, только черная, непроницаемая плёнка, похожая на смолу. Она не ответила. Свечной свет скользил по её лицу, делая кожу полупрозрачной, восковой. Под глазами залегли синие тени. — Надо двигаться. Всеволод оторвал ладонь от стены. Дерево под ней осталось нормальным. — Сидеть здесь — значит ждать, пока оно найдет другой вход. — Куда? Её вопрос был не вызовом, а констатацией. Голос безжизненный, плоский. — К центру. К тому, что ты называешь «Сердцем». Если это источник… если это управляет всем… — Тогда что? Она подняла на него глаза. Зрачки были широкими, поглощавшими пламя свечи. — Мы попросим его остановиться? Вежливо? В её тоне сквозила не злоба, а глубокая, тотальная усталость. В кармане куртки диктофон — выключенный, мертвый груз — будто налился свинцом. Всеволод отвернулся, достал из другого кармана складной нож. Крутил его в пальцах. Ощущал знакомый вес, ловил щелчок клинка. Ритм. Нужен был ритм, чтобы мысли не расползались. — Тогда мы его уничтожим. Слова прозвучали чужими, заимствованными из плохого боевика. Саншайн тихо рассмеялась. Звук был сухим, как треск ломающейся ветки. — Хороший план, Сева. Просто возьми и уничтожь сердце дома, который дышит. Который растёт. Который уже внутри тебя. Она указала на его правую руку. Всеволод инстинктивно сжал кулак, но было поздно. Из-под рукава свитера выглядывал край узора — чешуйчатые трещины, сиреневые и холодные на ощупь. Они не болели. Они пульсировали в такт тому гулу, что теперь жил у него в костях постоянно, низкочастотным фоном существования. — Это не важно, — буркнул он. — Важно добраться. Он подошел к двери, приложил ухо. Тишина. Шестерни заклинило — механизм на грани поломки, но пока ещё держался. Он взял один из подсвечников, тяжелую латунную штуковину, осторожно повернул ключ в замке. Коридор за дверью был другим. Не просто изменившимся — иным. Пол, который раньше вел налево, к главному холлу, теперь уходил вправо, под неестественным углом вниз. Стеновые панели, еще час назад ровные и покрытые темным лаком, вздулись, как прокаженная кожа. По их поверхности ползли влажные, черные прожилки. Воздух был густым, сладковатым. Запах напоминал не гниение мяса, а что-то более фруктовое, приторное — перезревшую грушу, забытую в тепле до состояния слизи. — Видишь? — прошептала Саншайн, вставая. Она пошатнулась. Всеволод инстинктивно подхватил её под локоть. Кожа под тонкой тканью рубашки была обжигающе горячей. — Он меняет маршрут. Не пускает. — Или ведет, — пробормотал Всеволод. Он выбрал путь. Вниз по наклонному полу, держа свечу перед собой. Пламя колыхалось, но не от сквозняка — сквозняков здесь не было, воздух стоял мертвый. Оно дрожало от низкочастотной вибрации, исходившей от самих стен. Звук был ниже порога слышимости, но давил на барабанные перепонки, на зубы. Каждый шаг отдавался в черепе глухим гулом. Саншайн шла рядом, её дыхание было неровным, прерывистым. Иногда она спотыкалась о неровности пола, которые возникали будто специально под её ногой. Всеволод заметил это первым. Там, где его подошва оставляла лишь пыльный след, её след был иным. Темное дерево паркета под её ступнями как будто теряло структуру, чернело, покрывалось сетью микроскопических трещин. Оно не разрушалось — оно менялось. Превращалось во что-то рыхлое, пористое. — Держись ближе, — сказал он, не глядя на неё. — Я стараюсь. Коридор сужался. Сначала почти незаметно, потом явно — стены поползли навстречу друг другу, будто кишечник, сжимающийся в спазме. Потолок опускался. Всеволод пригнулся, потом пополз на корточках, зажимая подсвечник под мышкой. Саншайн, более субтильная, шла согнувшись, одной рукой опираясь о стену. Её пальцы, коснувшись вздувшейся обшивки, на мгновение утонули в материале, словно в теплом воске. Она вскрикнула, отдернула руку. — Горячо? — Нет. Холодно. Липко. Она вытерла пальцы о брюки, оставив темный, маслянистый след. Запах усилился, стал почти удушающим — гнилая мята, смешанная с озоном после грозы. Всеволод закашлялся. В горле запершило. Воздух был не просто густым — он казался вязким, сопротивлялся вдоху. — Не может быть, чтобы это… чтобы это из-за тебя, — выдавил он, продираясь вперед. Пространство перед ними сомкнулось почти до щели. — А почему нет? Её голос донесся сзади, приглушенный. — Я же Нулевой Пациент. Так вы меня назвали. Источник. Может, я и есть та самая инфекция, которую дом пытается выжечь. — Замолчи. Он сказал резче, чем планировал. Потому что та же мысль, холодная и скользкая, уже пробиралась по его собственным извилинам. Она видела лицо его отца на том существе. Она не отвернулась. Что, если в этот момент что-то передалось? Не эмоция, не понимание — нечто материальное? Биологический код? Щель впереди оказалась не тупиком, а проходом. Он вел в галерею — длинное, узкое помещение, когда-то, должно быть, украшенное портретами. Теперь рамы висели пустые, холсты исчезли, а на стенах бушевали узоры. Они напоминали не то кровеносную систему, не то корневую сеть гигантского гриба. Жилистые, багровые и фиолетовые линии пульсировали в такт общему гулу. Света свечи едва хватало, чтобы осветить пару метров вперед. Всеволод выпрямился, втянув полную грудь отравленного воздуха. Саншайн выползла за ним, её лицо было бледным, покрытым испариной. Она сразу же прислонилась к стене, закрыла глаза. — Голова, — простонала она. — Всё гудит. Как будто… как будто кровь звенит. Он подошел, прикоснулся тыльной стороной ладони к её лбу. Жар был нечеловеческий. Лихорадка. Или что-то иное. — Надо найти воду. Охладить. — Здесь нет ничего чистого, Сева. Всё заражено. Я заражена. — Перестань. Он схватил её за руку. — Идём. Он повел её вдоль галереи, стараясь идти посередине, подальше от пульсирующих стен. Его взгляд скользил по полу, отмечая изменения. Там, где он ступал, старые половицы лишь поскрипывали. За Саншайн тянулся едва заметный след — не физический, а словно следствие химической реакции. Темный лаковый слой мутнел, тускнел, становился матовым и пористым. Как кость, пораженная кариесом. Галерея сделала резкий поворот, которого в архитектуре такого дома быть не могло — угол в сто двадцать градусов, острый, режущий пространство. И за этим поворотом их ждала дверь. Обычная, деревянная, с латунной ручкой. На ней висела маленькая, потускневшая табличка: «Ванная». Всеволод остановился. Ловушка? Оазис? Дом редко предлагал что-то просто так. — Здесь, — сказала Саншайн. В её голосе прозвучала такая тоска, такая простая, человеческая потребность в чистоте, что Всеволод отбросил сомнения. Он нажал на ручку. Дверь поддалась с тихим скрипом. Воздух внутри был другим. Влажным, теплым, пахнущим старым мылом и ржавчиной. Комната была небольшой, облицованной потрескавшейся белой плиткой. В углу стояла чугунная ванна на львиных лапах, рядом — раковина с одним краном. И самое невероятное — из крана капала вода. Медленно, с интервалом в несколько секунд, тяжелые капли падали в раковину, отдаваясь металлическим эхом. Всеволод замер, слушая. Звук капель — чистый, с четкой атакой и коротким затуханием. Настоящий. Не искаженный. Он поставил подсвечник на край раковины. Пламя отразилось в потрескавшемся зеркале, умножившись. — Сядь. Он указал на край ванны. Она послушно опустилась. Её плечи были ссутулены, взгляд блуждал по плитке, не фокусируясь. Всеволод подошел к раковине, покрутил кран. Сначала послышался шипящий звук, потом из носика хлынула вода. Не ржавая, а прозрачная. Почти горячая. Парок поднялся к потолку, затуманивая зеркало. Он намочил край полотенца, висевшего на ржавой держалке. Ткань была грубой, но чистой. Подошел к Саншайн. — Лицо, — сказал он тихо. Она не сопротивлялась. Закрыла глаза, когда теплая, влажная ткань коснулась её лба, щек, шеи. Всеволод стирал с неё пот, пыль, темные следы от прикосновения к стенам. Движения его были неуклюжими, лишенными привычной сноровки звукоинженера, но точными. С каждым движением грязь отступала, обнажая бледную, слишком горячую кожу. Он чувствовал под пальцами пульсацию в её висках — быструю, неровную. — Когда я был маленьким, — начал он, сам не зная зачем, — отец говорил, что чистота — это первый шаг к порядку. Если вокруг бардак, то и в голове бардак. — У тебя в голове всегда бардак, Сева. Она не открывала глаз, но уголки её губ дрогнули. — Даже когда тишина. Он фыркнул. Промыл полотенце, выжал. Вода в раковине стала сероватой. — А у тебя? Что у тебя в голове сейчас? Она помолчала. Капли воды стекали с её подбородка, падали на колени. — Картинки. Обрывки. Я вижу сад, но кости там не лежат. Они растут из земли. Как тюльпаны. И ветер… ветер смеется, но это не смех. Это звук, как ломается гипс. Сухой, хрустящий. Её слова были тихими, монотонными. Не бредом, а констатацией. Холодная игла прошла по его позвоночнику. Он вспомнил свою цель — «Смех ветра». Священный Грааль, ради которого он пришел сюда. Теперь эти слова звучали в устах зараженной девушки, видевшей костяные тюльпаны. — Это дом тебе показывает, — предположил он, отводя взгляд. — Вторгается в мысли. — Или я сама это генерирую. Она открыла глаза. Они были неестественно яркими, будто подернутыми влажной плёнкой. — Как твой диктофон, Сева. Только записываю не звуки, а… паттерны. Болезнь. И воспроизвожу её вокруг себя. Она протянула руку, коснулась влажной плитки рядом с собой. На мгновение показалось, что белая поверхность потемнела, приобрела сиреневый оттенок, точно впитала её жар. Потом эффект исчез. Может, игра света. — Не говори ерунды, — буркнул Всеволод. Но его рука потянулась к диктофону в кармане. Он его не включил. Боялся, что запись теперь будет другой. Что она зафиксирует не внешний ужас, а тот, что зреет внутри них обоих. Он снова намочил полотенце, взял её руки. Стал протирать ладони, пальцы, забитые черными прожилками под ногтями. Её пальцы были гибкими, живыми, но кожа на костяшках казалась тонкой, почти пергаментной. Он делал это тщательно, методично. В этом был странный, извращенный покой. Пар, тепло воды, тихий плеск в раковине. Момент иллюзии, будто они просто люди в странном, заброшенном доме, а не вирус и его носитель в теле гигантского, больного организма. Саншайн наблюдала за его руками. Потом тихо сказала: — Спасибо. Он кивнул, не глядя. Закончил, повесил полотенце. Вода из крана всё лилась, наполняя комнату влажным теплом и уютным шумом. Всеволод позволил себе расслабить плечи. Всего на минуту. Отдохнуть. Пламя свечи отражалось в каплях на хромированном кране, мерцая десятками маленьких огоньков. Зеркало за его спиной тихо хрустнуло. Звук был похож на шаги по тонкому льду. Всеволод обернулся. Поверхность зеркала, еще секунду назад просто запотевшая, теперь покрывалась узором. Не случайными разводами, а сложным, геометрическим рисунком. Ледяные кристаллы росли с пугающей скоростью, сплетаясь в линии, углы, спирали. Они формировали нечто, отдаленно напоминающее глаз. Огромный, беззрачковый, смотрящий прямо на них из глубины отражения. Тепло в комнате исчезло мгновенно. Его сменил колючий, пронизывающий холод. Пар превратился в ледяную взвесь, осевшую на ресницах. Вода из крана продолжала течь, но теперь она была ледяной, и звук её ударов о металл раковины стал гулким, звенящим. — Выходи. Всеволод скомандовал, хватая Саншайн за руку. Она встала, пошатнувшись. Её рука в его ладони была уже не горячей, а ледяной. И твердой. Как мрамор. Он посмотрел на неё, потом на их отражение в мерзнущем зеркале. Его тень была смутной, дрожащей от пламени. Её тень… Её тень на стене за зеркалом двигалась самостоятельно. Она не повторяла её движений. Пока Саншайн пыталась устоять на ногах, её силуэт на плитке медленно вытягивался, искажался. Из него потянулись тонкие, щупальцевидные отростки. Они ползли по стене, по потолку, нащупывая путь. И один из этих отростков, темный и неосязаемый, тянулся прямо к тени Всеволода, будто пытаясь коснуться, слиться. Всеволод рванул её к двери. Нога Саншайн скользнула по полу. Вернее, пол под её ногой перестал быть твердым. Плитка размягчилась, превратилась в нечто вязкое, тягучее, цвета запекшейся крови. Обувь начала погружаться, как в теплый асфальт. — Иди! Он закричал, втаскивая её в коридор. Они вывалились обратно в галерею. Дверь в ванную захлопнулась сама собой с глухим, окончательным стуком. Всеволод, тяжело дыша, прислонился к стене напротив. Саншайн стояла, смотря на свою ногу. Подошва была покрыта липкой, темной субстанцией, которая медленно стекала на пол. Пол в галерее вокруг неё тоже менялся. Каменная плитка теряла цвет, становилась тусклой, пористой. По ней, словно трещины, расходились тонкие сиреневые жилки. Он оглянулся на путь, который они только что преодолели. Галерея позади них не была разрушена. Она была… перестроена. Стены, которые сужались и вздувались, теперь выглядели иначе. Они не вернулись в первоначальное состояние. Они затянулись новой тканью. Не деревянной, не каменной. Чем-то органическим, влажным, испускавшим слабое зеленоватое свечение в темноте. Это свечение пульсировало, и в его ритме угадывался стук — нет, не стук. Шорох. Звук множества маленьких лапок, бегущих внутри стены, в толще этого нового материала. Насекомых. Или чего-то похожего на них. Всеволод понял. Не сразу — понимание пришло волной, леденящей и безжалостной. Усадьба не атаковала Саншайн. Она не пыталась её убить. Она отторгала её. Как иммунная система отторгает чужеродный белок. Сужающиеся коридоры, холод, гниль, трещины — всё это было воспалительной реакцией. Ответом на инфекцию. А там, где она проходила, где её тело, её дыхание, её сама суть соприкасалась с материалом дома, происходило не разрушение, а… трансформация. Заражение. Рост новой, чужеродной биомассы. Он вел её не к Сердцу, чтобы уничтожить источник зла. Он тащил вирус прямо к сердцу организма. Саншайн подняла на него глаза. Она, казалось, прочла эту мысль на его лице. В её взгляде не было ни страха, ни отрицания. Только пугающая, абсолютная ясность. И в этой ясности — вопрос. — Что теперь, Сева? Её голос был тише шелеста лапок в стенах. — Ты всё ещё хочешь добраться? "До конца," — выдохнул он, и это было правдой, какой-то извращённой и единственной, что у него оставалась. Он не мог остановиться сейчас. Остановка была капитуляцией. Он оглядел галерею, ища хоть что-то, что не пульсировало этим чужеродным светом. Дверь слева, простая, дубовая, без инкрустаций. Она выглядела нормально. Он потянул Саншайн за собой. "Здесь. Нам нужна пауза." Комната за дверью оказалась ванной, застывшей во времени. Кафель был холодным, но целым, медные краны тусклыми от пыли, но не тронутыми гнилью. Воздух пах старым мылом и сыростью, но не сладковатой органикой коридоров. Всеволод повернул кран с горячей водой. Сначала пошла ржавая жидкость, затем — чистая, парящая струя. Он вздохнул с облегчением, которого не ожидал. "Давай," — мягко сказал он, намочив край чистого, хоть и пыльного полотенца. — "Дай я..." Она молча позволила ему приподнять её подбородок. Теплая, почти горячая ткань коснулась её щеки, смывая пятна грязи и пот. Он действовал методично, как реставратор, очищая патину с бесценного, опасного артефакта. Пар щекотал его лицо, запах мыла был почти домашним. Её кожа под тканью казалась обычной, живой, и на мгновение иллюзия покоя стала плотной, почти реальной. Он вытер её руки, его пальцы скользнули по её ладони, и он почувствовал, как её пульс бьется слишком медленно, слишком ровно, как тиканье метронома. "Лучше?" — спросил он, и его голос прозвучал глупо в этой тишине. Она кивнула, но её взгляд был прикован к струе воды. "Она... горькая на вкус. В воздухе. Ты не чувствуешь?" Он не успел ответить. Тепло внезапно испарилось. Воздух в ванной сгустился ледяным выдохом. Зеркало над раковиной затрещало, покрываясь паутиной морозного узора — спирали и лучи, сходящиеся к центру, словно гигантский замерзший зрачок. Пол под ногами Саншайн провалился, превратившись не в дыру, а в вязкую, темную массу. Она вскрикнула, пытаясь выдернуть ногу, но подошва её ботинка засосала эта кашеобразная плоть с хлюпающим звуком. "Двигайся!" — рявкнул Всеволод, хватая её за талию и отрывая с силой. Он волоком потащил её к двери, его голос стал жестким, металлическим, чтобы заглушить собственный нарастающий ужас. — "Не смотри! Беги!" Они вывалились обратно в галерею. Он захлопнул дверь, прислонился к ней спиной, дыша как загнанный зверь. Саншайн, бледная, смотрела на свою ногу — ботинок был покрыт липкой слизью. И тогда он увидел это. Свет пульсирующих стен поймал их силуэты. Его тень была четкой и неподвижной. Её тень — нет. Она колыхалась, тянулась к его тени длинными, щупальцевидными отростками, пытаясь слиться, поглотить. А её рука, которую он всё ещё сжимал в своей, стала холодной и твердой, как отполированный мрамор.