Музыка ударила в Анну глухо и тяжело: медные трубы резали слух, скрипки тянули высокий, почти жалобный звон, барабан отдавался в груди короткими толчками. В бальном зале стояла жаркая плотная духота, как в кухне у большой хозяйки в рождественский сочельник — только там пахло бы корицей и пирогами, а здесь – духами и воском. По спине медленно стекал холодный пот, будто кто-то провёл влажным пальцем по позвоночнику. Свет сотен свечей в хрустальных люстрах дрожал в стекле и позолоте, вспыхивал бликами, то собираясь, то рассыпаясь, как будто сам зал не мог решить, ярко сиять или спрятаться в полумраке. Она поправила перчатку. Тонкая кожа хрустнула на пальцах, пахнула уксусом, крахмалом и чем-то аптечным. Анна незаметно проверила швы — ногти прошлись по стыкам, пальцы ощупали каждую складку. Целы. Нигде не разошлось. Ни полоски голой кожи. — Анна Михайловна, вы словно на казнь, — шепнула за спиной Лейла, вкладывая ей в локоть веер, сложенный аккуратной книжкой. От Лейлы тянуло тёплым углём, прогретым кирпичом, свежевыстиранным бельём с лёгкой примесью лаванды. — Тут же бал. Музыка, сладости… мужчины. Анна чуть дёрнула плечом, освобождая руку. Стальные пластины корсета упёрлись в рёбра, дыхание стало неглубоким, рубленым, словно её сжали ремнями. — Бал — это… — она на миг прокрутила фразу по-английски в голове, примеряя звук, — рынок. Только товар здесь — люди. Она раскрыла веер. Пальцы ощутили гладкое, тщательно выструганное дерево, без единой заусеницы, с чуть тёплой полировкой. В воздухе висел густой запах: жасмин, амбра, пудра, к ним примешивались пот, горячий воск и едкая струйка дыма от свечей, которая щекотала ноздри. — Рынок, значит, — хмыкнула Лейла, поправляя на ней шёлковую шаль. Шаль тянула плечи вниз тяжестью, шуршала при движении и притягивала к себе мелкую пыль, которая хрустела под пальцами. — Тогда вы — лучший товар. Ещё никто так не умеет смотреть, как вы. Анна промолчала. Глаза, казалось, жили отдельной жизнью. Зрачки цеплялись за мелочи, как быстрые пальцы пекаря — за крошки на столе. Вон у того лорда манжета с влажным пятном — тёмный след расползается по ткани, края уже подсыхают. У дамы в синем у основания шеи неровное, красно-бурое пятно — заживший ожог, словно она когда-то неудачно прижалась к раскалённому металлу. На оконных стёклах изнутри лежала тонкая искристая полоска инея, прозрачная, будто пыль. В зале жарко, а на стекле — зимний след. Оркестр перешёл на кадриль, и зал будто стал плотнее. Шуршали юбки, по паркету с сухим стуком сбивались каблуки, женский смех звенел серебряными брызгами. Пары закручивались в фигурах, плавно смещались, как густое тесто, которое мешают в глубокой миске. Анна держалась у стены. Там сквозило сильнее: от окон тянуло тонкой ледяной струёй, воздух просачивался через неплотные рамы и пробирался под шнуровку платья. Лопатки сводило, словно кто-то прижал к ним холодный металл. Сквозняк пах улицей — угольной гарию, сырым камнем, конским потом и мокрыми колёсами по булыжнику. — Вы не идёте танцевать, Анна Михайловна? — Елизавета почти налетела на неё, чуть не наступив на собственный подол. Щёки у девушки пылали, на висках прилипли влажные светлые кудри. От её духов веяло резким, свежим цитрусовым запахом с аптечной ноткой, от которого чуть сводило переносицу. — Там такой… совершенно восхитительный джентльмен. С русским именем, представляете? Александр что-то там, я запамятовала отчество. Она смеялась, но пальцы впились в кружевной платочек так, что костяшки побелели. — Госпожа должна танцевать, не я, — сказала Анна, чуть наклоняя голову. Её взгляд отметил мелкую дрожь в Лизиной левой руке, едва заметное подрагивание платка — то ли от возбуждения, то ли от пробравшегося сквозняка. — И не говорите «что-то там». Это очень по-русски, но здесь вам за это сделают замечание. Лиза фыркнула, скривила губы, однако глаза тут же ушли в сторону. — Он смотрит на вас, знаете? — понизив голос, прошептала она. — Этот Александр. Как будто… как будто вы не гувернантка вовсе. Анна позволила себе перевести взгляд через зал. У дальней колонны стоял высокий мужчина в чёрном фраке, сидящем без единой складки. Тёмные волосы зачёсаны назад гладко, высокий лоб, во взгляде — лёгкая, уверенная насмешка. На пальце — тяжёлый перстень с вырезанной фигуркой крылатого льва, металл мерцал тёплым золотом. Он действительно смотрел прямо на неё. Взгляд был внимательный, оценивающий, без ленивого любопытства, к которому Анна уже привыкла в местных джентльменах. Скорее, как человек, который давно хотел опробовать новый рецепт и прикидывает, как ляжет тесто под руками. У неё под рёбрами туго сжалось, дыхание на миг остановилось. — Вы ошиблись, Лизонька, — тихо сказала Анна. — Здесь джентльмены не смотрят на компаньонок. Лиза закатила глаза, уже набирая воздух для возражения, но её перебил сухой, слегка гортанный голос, прорезавший шум зала: — Мисс Коробова? «Мисс» прозвучало аккуратно, ровно, без привычного английского растягивания. На языке уже зазвучало привычное: «не мисс, а миссис», — но Анна сдержалась, прикусила фразу и просто повернулась. Перед ней стоял мистер Фэрбёрн. Его фигура странно выпадала из общей картины. На фоне яркого шёлка, блеска камней и золота — строгий серый силуэт. Чёрный сюртук, сшитый без излишней модности, но ухоженный; простая белая рубашка, галстук завязан тугим, ровным узлом. Лицо спокойное, почти незаметное; только глаза — холодно-синие, внимательные, как вода под прозрачным, но крепким льдом. От него не тянуло духами. Пахло улицей и бумагой: мокрое сукно плаща, чернила, лёгкий запах табака, въевшийся в ткань. — Инспектор, — Анна чуть склонила голову. Внутри мелькнуло по-английски: *How unexpected*, но вслух она выдохнула только: — Вы в бальном зале? Лиза мгновенно вытянулась, будто её дернули за невидимую нитку, платок исчез в складках юбки. — Ох!.. — вырвалось у неё. — Полиция… Мистер Фэрбёрн перевёл на неё взгляд, уголок губ чуть тронуло еле заметное движение — то ли улыбка, то ли оценка. — Мисс Дашкова, — произнёс он по-английски безупречно, только в середине мягко прозвенело русское «ш». — Полиция тоже иногда танцует. Но сегодня, боюсь, нет. Музыка будто прибавила громкости, оркестр взял новую фигуру, и зал слегка, почти неуловимо, качнулся. Люстра звякнула подвесками, россыпь бликов полоснула Анне по глазам. Она на секунду зажмурилась. — Вы пришли по делу? — спросила она, снова открывая глаза. Голос вышел сухой, чуть хрипловатый, словно горло обдало холодным воздухом. — Или… как приглашённый? Он помедлил, вслушиваясь в музыку, прищурился, словно оценивая ненужные слова. — Я бы предпочёл первый вариант, — произнёс наконец. — В любом случае нам нужно поговорить. Там, — он кивнул в сторону дверей в боковой салон, — меньше ушей и больше… воздуха. Слово он подбирал заметно, будто сначала сказал себе «air», а потом уже отыскал русское. Лиза сразу отступила, как от горячей сковороды. — Я… я пойду найду маман, — быстро проговорила она. — Анна Михайловна, вы… если что… Фразу она не закончила, но взгляд, полный тревоги, цеплялся за Анну, как младшая сестра за старшую, когда в доме шум. Запах её цитрусовых духов ещё миг висел рядом и растаял. Анна коротко кивнула, веер в её руке поскользнулся, и она сжала рукоять так, что дерево болезненно упёрлось в ладонь. — Вы сейчас говорите это как человек, мистер Фэрбёрн, или как должность? — спросила она и сделала первый шаг к боковой двери. Лаковый паркет оказался чуть скользким, каблук на мгновение поехал, будто тонкий ледяной слой проступил поверх блеска. Он взглянул через плечо. — Как человек, который не любит трупы в танцевальных залах, — ответил он. — И как инспектор, который подозревает, что сегодня мы можем получить ещё один. *** В боковом салоне было темнее и ощутимо холоднее. Здесь горели не все свечи, лишь пара канделябров у камина, где поленья не горели, а лениво тлели, разбрасывая красные огольцы. От огня шло вялое, рассеянное тепло, как от печи, которую забыли толком разжечь. Красноватые отблески едва трогали полированную мебель, резные ножки столиков, тяжёлые спинки диванов. Тишина здесь была другой. Шум бала доходил приглушённым гулом: далёкий стук каблуков, размазанные голоса, иногда короткий, взрывной смех, словно из соседнего дома. Над этим глухо поскрипывали половицы и где-то наверху тихо подвывал в дымоходе ветер, трогая ставни. По коже на шее побежали мурашки, тонкие, цепкие — здесь было не только холоднее, но и просторнее. Воздух не давил со всех сторон. — Здесь ещё будет… — Анна огляделась. По стенам — темные панели, между ними овальные зеркала, в которых плясали обрывки света. Несколько низких столиков, ножки диванов, обтянутых тяжёлыми тканями, запах старого дерева, вина и сухой пыли. — Кто-то? — Через десять минут сюда принесут шампанское, — сказал мистер Фэрбёрн. Он подошёл к окну, провёл перчаткой по стеклу. — И покинут через три. У нас есть семь. Он произносил это так же, как пересчитывал бы протокол: пункт первый, второй, третий. На стекле его ладонь оставила мутный след, и Анна заметила по краю рамы тонкую белую кайму инея. Сквозь щели тянуло сыростью, камнем и далёким запахом Темзы. — Почему вы думаете, что труп будет именно здесь? — спросила она, чувствуя, как подбородок чуть напрягся. Он коротко выдохнул, будто собирался с терпением, и развернулся. — Я правильно понял, — начал он медленно, — вы согласились консультировать меня, когда речь идёт о смерти, которая… — он на мгновение запнулся, подбирая слово среди десятка менее подходящих, — не совсем естественная? Анна перевела взгляд на свои руки. Белые перчатки в золотистом свете канделябра слегка блестели. Ткань плотно обтягивала пальцы, и суставы будто норовили выгнуться, чтобы вытолкнуть её. Ладони на миг прижались друг к другу, чуть сжались — тонкий перетянутый жест. — Я согласилась смотреть, — отчётливо сказала она. — И иногда говорить. Это разные вещи. Он кивнул коротко, как принимают чётко обозначенную границу. — В прошлый раз мистер Генри Бартон упал на ступенях клуба, — произнёс он. — Сердечный приступ, официально. Анна помнила. Не саму лестницу, не чужой крик, а бледные, почти белые губы, странный влажный блеск на коже, словно на него положили холодную глазурь, но забыли об аккуратности. И тонкий запах озона, едва заметный, но неуместный среди табака, алкоголя и дешёвого одеколона. — Видела, — коротко ответила она. — И сказали мне потом, — негромко напомнил он, приближаясь, ступая мягко по ковру, пахнущему старой шерстью и пылью, — что смерть была ускорена. Что кто-то помог. Его слово — «ускорена». В её памяти поднималось другое: «слишком быстро». Она тогда только это и произнесла. Но, видимо, для него этой «быстроты» оказалось достаточно. — Я сказала, что слишком быстро для его возраста, — поправила она. — Вы сейчас к чему? Он чуть прикусил губу, словно хотел удержать в себе сразу все выводы, но всё-таки продолжил: — Сегодня утром молодой виконт Алленби был найден мёртвым в своём кабинете. Официально — снова сердце. Но у него на коже… — инспектор на секунду умолк, будто в голове перевернулась страница. — Следы, похожие на те, что вы тогда описали. Холодный ожог. Лёд. Под корсетом всё сжалось плотнее. Слово «лёд» потянуло за собой другой образ, не английский, а русский: маленькое тело, тяжёлое на руках, запах укропа и нагретых простыней над печкой. Анна резко отвернулась к камину. Глянула на тлеющие поленья, на медленно осыпающиеся угли. — Я описала ожог, — сказала она, голос чуть дрогнул. — Холодный ожог. — Да, — спокойно согласился он. — Так вот. У виконта Алленби был перстень с символом. Воды. Последнее слово он проглотил с короткой паузой, словно прокатил его сначала по другому языку. Анна помолчала. В зале в это время как раз сменилась мелодия — на пару секунд оркестр замолчал, и тонкий звон в её ушах стал громче. Тишина натянулась и вибрировала. — Вы опять про свои… клубы? — осторожно спросила она. — Ложи? — Фракции, — ровно произнёс он. — Не будем играть в завуалированность. Вы видели их знаки, Анна. На перстнях, на застёжках, на печатях. Пальцы у неё сильнее сжали веер. Дерево глухо хрустнуло, по ладони прошла тупая боль — очень живое, понятное ощущение. Крови не было — перчатка держала кожу. — Я не вижу того, чего видеть не должна, — тихо сказала она. Слова шли туго, но ровно. — А вы… что вы хотите от меня сейчас? Конкретно. Он подошёл ближе, настолько, что от его сюртука потянуло влажным холодом — он явно совсем недавно был снаружи. Сбоку свет обозначил тёмные круги под глазами и резкую складку у губ. — Я хочу, чтобы если сегодня кто-нибудь начнёт умирать «слишком быстро», — произнёс он негромко, отчётливо, как читает протокол, — вы были рядом и смогли… заметить. Не трогая, — он на секунду задержал на ней взгляд, как будто действительно успел догадаться, — только глазами. И… — он сделал короткую паузу, — если вы увидите того, кто ускоряет. Уголки её губ чуть дрогнули в почти невидимой усмешке. — Вы просите меня следить за людьми, мистер Фэрбёрн. Это даже не танец. Это… — внутри всплыла английская «game», — игра. — Нет, — жёстче отрезал он. — Я прошу вас помочь мне не получить ещё один труп. Тишина между ними натянулась, как леска. Дом прислушивался: где-то наверху протяжно скрипнула доска, будто нервно повернулся кто-то невидимый. Анна медленно вдохнула. Холодный воздух обжёг ноздри, пахнул сухой пылью, сажей и лёгкой влажностью его одежды. — Если я увижу, — сказала она, — я скажу. Но только вам. Не вашим фракциям. Он чуть кивнул. В голосе появилась лёгкая, почти неуверенная интонация: — Я правильно понял, вы всё ещё не готовы… сотрудничать ни с кем из них? — Я не тесто в их миске, — вырвалось у неё неожиданно резко. — Я не хочу, чтобы меня ставили в печь по чужим рецептам. Он чуть приподнял бровь, но глаза не отвёл. — Тогда, возможно, нам придётся придумать свой, — произнёс он тише. — Рецепт. Под грудиной, где обычно стояла твёрдая, сухая тяжесть, словно зачерствевший хлеб, что-то едва заметно шевельнулось. Будто кто-то вовремя убавил в печи жар. — И что вы предлагаете? — спросила она. Он набрал воздух, открыл рот, но в этот момент дверь в салон распахнулась. *** На пороге появилась Лейла. Дыхание у неё сбито, грудь ходит часто, волосы выбились из-под платка. В руках поднос с бокалами, стекло тихо звенит от её быстрых шагов. В шампанском дрожат золотистые пузырьки, норовят выплеснуться при каждом её движении. — Простите, сэр, мисс, — выпалила она по-английски, но, встретившись с прямым взглядом Анны, сразу перешла на русский: — Анна Михайловна, вас ищут. Миледи нервничает. Гости… Её взгляд скользнул к мистеру Фэрбёрну, скользкий, прикидывающий. Лейла осмотрела его так же, как смотрела бы на новую кастрюлю: прикидывала, подгорит в ней что-нибудь или нет. От неё пахло кухней: свежим дрожжевым тестом, растопленным маслом, чуть поджаренной корочкой и дымком от открытого огня. — Миледи пусть пока нервничает, — спокойно, почти устало сказал инспектор. — Через пару минут я сам к ней подойду. Лейла чуть нахмурилась, снова посмотрела на него, словно взвешивая, сколько в его голосе власти, а сколько пустых слов. Затем легко повела подносом так, чтобы один бокал оказался ближе к Анне. — Пейте хоть, — тихо пробормотала она. — А то вы как коченая. Пузырьки в бокале тянулись вверх тонкими цепочками, ловили тёплый свет свечей. Анна взяла стакан осторожно, кончиками пальцев. Стекло было холодным, уверенным, понятным. Она поднесла бокал к губам и вдохнула сладковатый запах с дрожжевой ноткой, как у хорошо поднявшегося теста перед печью. — Потом, — сказала она. — Ляля, иди. И смотри… — она на мгновение замялась, привычка не вмешиваться в хозяйские распоряжения потянула вниз, — смотри, чтобы двери в сад были закрыты. Там сквозняк. Лейла едва заметно дёрнулась — то ли от слова «сквозняк», то ли от того, как оно прозвучало. — Поняла, — коротко кивнула она. — Закрою. Она ушла так же быстро, как появилась. В воздухе ещё миг держался запах теста и масляных следов на дверных ручках. — Вы заботитесь о сквозняках? — негромко заметил мистер Фэрбёрн. — Как будто это главное зло в этом доме. — Холод часто приходит из щелей, — ответила Анна. — А не через парадную дверь. Он позволил себе более отчётливую усмешку. — Косвенное доказательство, — сказал. — Ладно. Я… Он не успел закончить. Из зала донёсся странный, не сразу понятный звук. Сначала действительно похоже на смех — слишком громкий, расползающийся по залу неловким эхом. Потом смех оборвался. Музыка тоже. Возникла короткая пауза, и в неё врезался женский вскрик — резкий, пронзительный, с той особой высотой, от которой звенит в зубах. Бокал в её руке дёрнулся, шампанское хлестнуло через край, несколько холодных капель пробили перчатку на запястье. Холод вдруг показался не игривым, а чужим, тяжёлым. — Вот, — тихо сказал мистер Фэрбёрн. — Кажется, наш труп опоздал всего на несколько минут. *** Они почти одновременно двинулись к двери. Анна шагнула первой. Корсет вдруг словно чуть разжал хватку, её движения стали легче. Сначала под ногами мягко пружинил ковёр, затем начался гладкий паркет, на котором каблуки отдавались более звонко. По мере того как они приближались к залу, шум усиливался. Слышались взволнованные голоса, глухое гудение мужских вопросов, кто-то всхлипывал, прерываясь на судорожные вдохи. Воздух в бальном зале стал плотнее и душнее, как будто сами стены приблизились. Или Анна просто теперь ясно отмечала запахи. В нос били тяжелые духи, ваниль сладостей, жар человеческих тел — и ещё что-то. Лёгкий металлический тон, напоминающий запах только что разломанного яблока или свежей крови. В одном конце зала, ближе к оркестру, сгрудилась толпа. Скрипачи опустили смычки, трубачи держали инструменты, не поднося к губам. Люди стояли плотным кольцом, шуршали платьями, веерами, выставленными в сторону, как маленькие барьеры. — Расступитесь, пожалуйста! — голос мистера Фэрбёрна прозвучал негромко, однако головы обернулись. Его невидимое английское «please» прозвучало в русском как твёрдое требование. — Полиция. Слово «полиция» в бальном зале действовало своеобразно. Не так, как имя герцога, но лучше, чем любое «прошу». В толпе прошёл едва заметный шорох, словно ткань смяли и отпустили. Люди нехотя сдвинулись. Анна ощущала на себе случайные прикосновения — чей-то локоть, шёлковый рукав, крахмальная оборка. Ткань скользила по её перчаткам, местами через тонкий слой попадало чужое тепло. Она прижимала кисти к бокам, пальцы держала слегка согнутыми, чтобы не задеть ничью голую кожу. Сердце билось высоко, отзываясь прямо в горле. Внутренний круг разошёлся. На начищенном паркете, который ещё недавно отбивал шаги танцующих, лежал молодой мужчина в чёрном фраке. Голова чуть запрокинута, рот приоткрыт. Глаза… Она не любила этот момент, но взгляд сам поднялся. Свет свечей падал сверху, выхватывая из бледного лица синеватую тень вокруг губ, как тонкую полоску. На шее, у линии воротника, виднелось белёсо-серое кольцо. Кожа там выглядела мёртво-матовой и чуть блестящей по краям, будто её обвели тончайшим, прозрачным льдом. — Господи… — прошептал кто-то по-английски рядом. Резкий запах нашатыря прорезал воздух — кто-то уже сунул флакон под нос упавшей даме. Анна ощутила, как от зарубцевавшегося кольца на шее мужчины будто тянется к ней тонкий холод. Разум называл это глупостью, но тело ответило по-своему: между лопаток пробежал ледяной зуд, пальцы слегка онемели. — Не трогать, — резко, твёрдо сказал мистер Фэрбёрн, когда пожилой джентльмен в очках наклонился, протягивая руку к кисти покойного. — Никто не трогает тело. — Но он, может быть, ещё… — мужчина растерянно моргал, очки скатились на самый кончик носа. — Нет, — вырвалось у Анны, почти раньше мысли. Несколько человек обернулись. Это «нет» прозвучало как окончательный удар печати. Она заметила, как у Лизы, стоявшей у стены, дрогнули губы, глаза расширились. — Вы врач, мисс? — холодно осведомился кто-то из гостей. Анна приподняла подбородок. — Я просто вижу, — сказала она. Мистер Фэрбёрн метнул быстрый, короткий взгляд — в нём было не удивление, а ясное «я помню». — Мисс Коробова — компаньонка миссис… — он отчётливо назвал фамилию хозяйки дома. — И консультант полиции, — добавил после паузы. — Прошу всех сохранять спокойствие. Кто-то ещё тянулся к нашатырю, какая‑то дама всхлипнула громче, чем требовалось, но общий шум стал более сдержанным. Анна осторожно обошла тело по дуге, соблюдая расстояние. С этого угла свет падал иначе. Белёсое кольцо на шее выглядело ровным, почти идеальной формой. Будто кто-то приложил к коже круглый, ледяной предмет, подержал несколько секунд и убрал. — Его знали? — негромко спросила она, вглядываясь в руки. На полу ладонь мужчины лежала открытой, пальцы чуть согнуты, на указательном пальце поблёскивало золото. Перстень был широкий, тяжёлый, на нём — резная волна. — Виконт Алленби, — ответил инспектор. Глаза его не отрывались от лица покойного. — Тот самый. Внутри у Анны что-то щёлкнуло. Утреннее сообщение, вечерняя картина. Одно имя. Один знак. Один и тот же холод. — Он не должен был быть здесь, — пробормотал мистер Фэрбёрн, больше себе. — Он ещё утром был… — Жив? — подсказала Анна. — Мёртв, — жёстко поправил он. — Или кто-то очень грамотно играл. Слово «играл» странно прозвучало рядом с телом на паркете, среди кружев и шёлка. Вся картинка казалась сдвинутой: вывернутые перчатки, оброненное кружево на полу, смешение тяжёлых духов и сырого, животного запаха испуга. — Осмотрите зал, — шепнул он ей, чуть наклоняясь. Его тёплое дыхание скользнуло к её уху, разительно отличаясь от общего холодка. — Не людей. Предметы. Что-то… не на своём месте. Она выпрямилась, отступила на шаг. Взгляд пошёл по кругу. На ближайшем столике — бокалы с недопитым вином, бордовые пятна на стекле, тарелки с пирожными, от которых тянуло приторной сладостью, теперь почти неприличной. На другом столике поблёскивало металлическое ведро со льдом для шампанского. Глаза зацепились за него. Лёд. Анна подошла ближе на пару шагов. Куски льда в ведре были подозрительно ровными, почти одинаковой формы, будто их не просто откололи, а выточили. На верхнем куске виднелся круглый след — чёткий, тонкий, как отпечаток обода предмета. Стенки ведра покрывал тонкий слой инея, как мука на холодном металле. Даже с расстояния чувствовалось, как от него словно тянет морозом, будто холод расползается по воздуху. Она невольно стала дышать короче. — Там, — тихо сказала она. Инспектор последовал её взгляду. Он привлёк одного из лакеев, тот с испуганным выражением лица взял ведро, тут же поморщился от неожиданного холода и поставил его на отдельный стол в стороне. — Никто не подходит, — громче, жёстко предупредил мистер Фэрбёрн. Анна позволила себе сделать полшага вперёд. Перчатки скрывали кожу, но ей и не нужно было касаться. Она видела, как от поверхности льда поднимается тонкий, почти невидимый туман. Не тот влажный пар, что бывает при переносе ведра из погреба в тёплую комнату. Здесь было другое. Будто в самом льде сидело что-то слишком холодное, не из этого дома. — Это не обычный лёд, — сказала она. — В каком… смысле? — не выдержал один из господ, голос дрогнул. Анна сжала губы, заставив себя говорить медленно. — В том, — произнесла она, — что от него тянет улицей зимой, а не погребом летом. И… — она наклонилась, вглядываясь в круглый след на верхнем куске. — Здесь кто-то прикладывал… Слова застряли. В памяти всплыло лицо Дарьи — косы, натянутые ленты, заспанные глаза, тяжёлое дыхание. Тогда тоже был холод. Но он шёл не от предмета, а от её собственных пальцев. Грудь словно кто-то изнутри сжал рукой. Она отступила. — Что? — тихо спросил мистер Фэрбёрн. Анна покачала головой. — Ничего. Потом, — выговорила она. Он задержал на ней взгляд на пару лишних секунд. В этом взгляде читался вопрос: «Вы отступаете из-за них или из-за себя?» Но вслух он не произнёс ни одного из этих слов. — Ладно, — сказал он. — Я распоряжусь, чтобы тело перенесли в кабинет. И ведро тоже. Вам… — он запнулся, — вы сможете посмотреть позже? Без всего этого. Он обозначил рукой зал — дам, шёпот, музыку, которая снова робко зазвучала. — Сможете ли вы сделать так, — добавил он, — чтобы миссис… — он вновь назвал хозяйку дома, — не устроила сейчас сцену? Анна посмотрела вглубь зала. Хозяйка уже стояла у входа, побелевшая, губы дрожат, голос то повышается, то ломается, раздавая приказания и мольбы вперемешку. Вокруг суетились слуги. Лейла металась с подносом, не понимая, куда его пристроить. Лиза прижимала к груди маленький молитвенник, совершенно неприличный для такого вечера. Губы её шевелились — Анна легко догадалась, какие слова там звучат. — Попробую, — сказала она. Внутри дрожь начала складываться во что-то твёрдое, ощутимое. Каждый шаг давался тяжело, как по каменному полу в промозглом коридоре, но нога всё равно уверенно находила опору. *** Она добралась до хозяйки, огибая группы гостей, которые шептались, не забывая время от времени бросать на неё взгляды. Любопытство в них смешивалось со страхом и раздражением: беда бедой, но вечер, деньги, знакомства — всё это тоже стояло на кону. — Анна, что это значит? — прошептала хозяйка по-русски, наклоняясь чуть ближе. Бриллиантовые серьги звякнули, поймав свет. От её дыхания тянуло тяжёлыми восточными духами и бренди. — На моём балу… труп… — Миледи, — спокойно, но достаточно громко, чтобы услышали ближайшие, сказала Анна по-английски, — инспектор уже занимается этим делом. Всё будет сделано правильно. Ваш дом ни в чём не обвиняют. Она тщательно подбирала слова, будто доставала их из общей миски, где лежали разные варианты. «Правильно», «обвиняют» — звучали, как нужно. — Как это — не обвиняют? — хозяйка, уже на английском, взвизгнула чуть громче, чем позволял приличный тон. — У меня… лёд… шампанское… Может, это отравление? Анна ощущала на себе взгляд мистера Фэрбёрна, даже не оборачиваясь. — Миледи, — мягко продолжила она, шагнув ближе, чтобы её французское *parfum* заслонило от хозяйки общий запах паники, — никто не станет сейчас говорить о причинах. Важно, что вы покажете… Она сперва произнесла на русском, потом перевела: — Compassion. Сострадание. Позвольте гостям уйти раньше, если они пожелают. Отправьте дам в малые гостиные. Музыка может… звучать тише. — Музыка нельзя, — неожиданно вмешалась Лиза, подойдя почти вплотную. Молитвенник она всё так же стискивала, пальцы побелели. Голос дрожал, но в глазах появилось странное упрямство. — Если они уйдут в тишину, это будет хуже. Пусть оркестр играет. Но… но не танцы. Что-то… торжественное. Хозяйка удивлённо уставилась на дочь. — Ты думаешь, я могу устроить концерт над трупом? — сквозь зубы спросила она. — Мама, — Лиза впервые за вечер сказала это слово по-русски. Звук получился мягким, почти детским. — Если уж трагедия, то… благородная. Где-то у оркестра кто-то уже принял решение. Музыка зазвучала вновь — не весёлая кадриль, а медленная, протяжная мелодия, напоминающая церковное пение без слов. Ноты аккуратно заполняли паузы, не перекрывая голосов, а как бы подстилаясь под них. Хозяйка выдохнула, плечи её опали. — Делайте что хотите, — бросила она Анне и Лизе. — Только чтобы завтра газеты… Фраза осталась висеть в воздухе. Аннина рука сама собой дёрнулась к Лизиной, пальцы почти коснулись кружевного манжета, но она остановилась, сжала собственную ладонь в кулак. — Лизонька, — сказала она вместо этого, — помоги Ляле. Организуйте дам. Без крика. — Да, Анна Михайловна, — привычно сорвалось у Лизы, и она тут же смутилась, торопливо добавив: — То есть… yes, miss. Она развернулась, юбки вздохнули шорохом, отволакиваясь вслед за ней, как волна, уходящая от берега. Анна на секунду прикрыла глаза. Свет свечей, запахи, гул голосов — всё смешалось в плотную, вязкую массу. Она ощущала себя в этом зале чужеродной скрепкой, которая удерживает на месте разъезжающиеся листы, и одновременно — частью дома, невидимым швом, без которого ткань расползётся. — Мисс Коробова, — тихо позвал её мистер Фэрбёрн. Она обернулась. Он стоял у дверей, ведущих к лестнице. За его спиной двое лакеев осторожно поднимали тело виконта на импровизированные носилки — снятый с ножек диван уже был застелен простынями. Белая ткань резко выделялась на фоне тёмных стен. — Идёмте, — сказал он. Слово легло внутри неожиданно тяжело и в то же время точно. Не «идите», не «пройдите», а вместе. Как будто кто-то предложил разделить часть тяжести. По лестнице её шаги глухо отдавались в каменных ступенях. Воздух здесь был ещё сырее, пах влажной штукатуркой, пылью и старым деревом. На площадке у кабинета запах сменился: чернила, бумага, чуть воска от свечей. Когда дверь закрылась за последним лакеем, шум бала ушёл на дальний план, превратившись в низкий фон, как гул улицы за толстыми стенами кухни. Анна втянула воздух ровнее. — Вы готовы? — негромко спросил инспектор. Она посмотрела на тело, лежащее теперь на письменном столе. На этом столе ещё утром могли лежать счета, письма, каталоги. Теперь на нём — неподвижные руки, затылок, белёсое кольцо на шее. От холодного ободка будто тянуло морозом, которого в комнате быть не должно: камин здесь не топили, но температура всё равно казалась чужой. Анна медленно стянула одну перчатку. Кожа на руках была бледной, с тонкой синей прожилкой на запястье. Когда воздух коснулся обнажённой кожи, та отозвалась лёгким покалыванием, как если бы она взялась за металлическую ручку на ветру. Холод был сухим, цепким. — Что вы… — начал было мистер Фэрбёрн. Она подняла на него взгляд. — Вы просили меня заметить, — сказала она. — Я не могу всё видеть сквозь телячью кожу. Он чуть напрягся, плечи едва ощутимо поднялись, но слов обратно не забрал. Отошёл на полшага, освобождая ей пространство. Анна подошла ближе. Осторожно, двумя пальцами, коснулась кожи ниже ледяного кольца, там, где цвет ещё почти нормальный. Тепла почти не ощущалось. Но важнее было другое: в глубине груди что-то откликнулось. Не удар, не болезненный толчок, а тихий стук, как лёгкие, осторожные нокауты по дверце. Она задержала руку, следя за дыханием. Никакой злости, никакой паники. Только сосредоточенность. Пальцы лежали на чужой шее, лёгкий нажим, кожа под ними казалась плотной, но вязкой, как если бы под верхним слоем стояла вода. Мир вокруг на мгновение словно притих. Огонь свечи перестал дрожать, звуки из зала ушли ещё дальше. Чужая смерть отзывалась не только холодом. Было ощущение, будто когда-то сюда, в эту точку, медленно вошло что-то тонкое, аккуратное, невидимое. Вошло, перекрыло ход и ушло, оставив идеальный след. — Как будто… — она медленно подбирала слова, — как будто его… перекрыли. Она коротко втянула воздух, убрала руку, резко, словно отстранилась от раскалённого железа. Пальцы чуть побледнели. — Что значит… перекрыли? — уточнил инспектор. Анна перевела взгляд на свою ладонь. Кожа порозовела от холода, сосуды поднялись ближе к поверхности. — Как дымоход, — сказала она. — Если его закрыть, огонь… — она провела пальцем в воздухе — вверх, вниз, — не уходит. Он гаснет здесь. — Воздух, — тихо повторил он. Слово было обычное, но прозвучало так, словно в комнате приоткрыли ставню. Анна невольно вспомнила перстень с крылатым львом, взгляд Александра, остановившийся на ней в зале. — Не только, — отозвалась она. — Вода тоже была. Лёд. Но перекрыл кто-то, кто умеет работать с… — она чуть пожала плечами, — ходами. Он медленно кивнул, словно каждая её фраза ложилась отдельной строчкой в невидимую тетрадь. — А вы, — произнёс он спустя паузу, — только что сделали то, чего обещали не делать. Она напряглась. — В смысле? — Коснулись, — напомнил он. — Сняли перчатку. В его голосе не было обвинения. Просто фиксация факта. Дыхание у неё на миг сбилось. — Я… — язык на секунду прилип к нёбу, — я знала, что он уже… что я не… — Не убьёте? — мягко подсказал он. Анна закрыла глаза. Перед глазами вспыхнуло: Дарья, русская изба, тонкий лёд по краю детских губ. — Я не спасу, — выдохнула она. — Это тоже правда, — согласился он негромко. Он сделал шаг ближе. В воздухе появился ещё один запах — едва уловимый, как пар от только что вскрытого хлеба, когда корка трескается и выпускает тепло. — Анна, — сказал он, впервые без «мисс». — Я правильно понял: вы сегодня рискнули не из-за меня? Она раскрыла глаза. В его лице не осталось маски должности. Только усталость человека, который слишком часто приходил, когда уже поздно. — Я рискнула, — ответила она, — потому что мне надоело, что мои руки только забирают. Он смотрел на неё пару секунд, потом медленно выдохнул, будто снимая с себя лишний слой официальности. — Тогда давайте, — тихо сказал он, — сделаем так, чтобы в следующий раз они смогли хоть что-то… вернуть. Внизу дом продолжал жить. Юбки шуршали, оркестр тянул медленную тему, дамы перешёптывались, слуги носили чай вместо шампанского. Лейла, скорее всего, уже прикрыла двери в сад плотнее, чтобы не тянуло. Лиза, вероятно, стояла у одного из окон, прижимая к груди молитвенник, и вслушивалась в музыку, как в далёкое утешение. Анна посмотрела на свою голую ладонь, потом на лежащую рядом перчатку. — Для этого, — произнесла она, — мне придётся ещё раз снять перчатки. Не только при мёртвых. Пальцы второй руки сами потянулись к краю перчатки, но она остановила их, замерла. Инспектор опустил взгляд на её кисть. — Я правильно понял, — тихо сказал он, — вы сейчас предлагаете мне… быть свидетелем? Она не ответила сразу. Воздух между ними был холоден, но в этом холоде обозначилась тонкая щель, как в старой ставне, через которую проступает сероватый, предутренний свет. За дверью послышались быстрые шаги. Каблуки ударяли о каменный пол всё отчётливее, несли наверх новую весть, способную переломить хрупкое равновесие их только что возникшего союза. — Похоже, — сказала Анна, не сводя с него глаз, — у нас нет времени решать, мистер Фэрбёрн. Вы или входите в этот дом… — она сдвинула вторую перчатку, обнажив ещё сантиметр кожи, — как человек. Или как должность. Дверь распахнулась без стука. В комнату ворвался сырой коридорный холод, пахнущий влажным камнем и далёким, приглушённым музыкой криком.