— …а я вам скажу, мисс Коробова, честно, — голос дрожал, и дрожал явно не от тряски экипажа. — Если он ещё раз мне скажет, что «зимой положено мёрзнуть», я, право, выпью весь его пунш. Прямо из чаши. На глазах у всего света. Анна промолчала. В тесном нутре кареты стоял тяжёлый запах: за день мех прогрелся, напитался пудрой, каплей духов на шее хозяйки. Сладковатый аромат цеплялся за шерсть, смешивался с сырым холодом, просачивающимся через щели, и уличным дымом — уголь, мокрая конская шкура, стылый влажный воздух. Снаружи снег налипал на колёса, скрипел и глухо бил по подножке, будто кто‑то лениво бросал пригоршни крупной соли. Доски под ногами чуть подпрыгивали на ухабах, карета вздрагивала, но качка не могла объяснить дрожь в голосе хозяйки. Она смотрела на свои руки. Бежевые перчатки сидели плотно, кожа на сгибах пальцев чуть шуршала при движении. На левом мизинце шов чуть разошёлся — короткая нитка торчала наружу и цеплялась за лайку. Ничтожная дырочка, но от таких небрежностей, она знала, могли потянуться куда более серьёзные нитки. — Вы серьёзно, миледи, — произнесла Анна, наконец подбирая слова по-английски, прежде чем позволить себе русский звук. — Весь пунш? Я боюсь представить последствия. Хозяйка — та самая леди, чьё имя в доме произносили либо сухо и официально, либо шёпотом — откинулась на жёсткую, пружинящую спинку. Шуба из серого меха шуршала, задевая рукав Анны. По предплечью у Анны прошёл знакомый укол — не боли, а собранности. Тепло тела под мехом будто навалилось ей на плечо, и она чуть сдвинулась, оставляя между собой и хозяйкой узкую полосу холодного воздуха. — Последствия, мисс Коробова, — леди кончиком веера провела по запотевшему стеклу и прочертила прозрачный след. Через эту полоску внутрь прорезался луч зимнего света. — Последствия будут, если ещё один молодой мужчина умрёт у кого-нибудь на балу. В такой мороз — на балу, где горят сотни свечей. Вы же понимаете. Анна уставилась на чистую полоску стекла. За ней лежала улица: неровный туман, прожжённый редкими огоньками фонарей; согбенные спины лакеев в сукне цвета ночи; пар из ноздрей лошадей, клубящийся плотной белой массой. В глубине мелькнула тёмная ровная полоса Темзы. По слухам, лёд уже схватывал воду у берега, и мальчишки пробовали скатываться по обледеневшим ступеням. — Понимаю, миледи, — ответила Анна. Голос вышел ровным, почти без цвета. Язык во рту налился тяжестью, как после крепкого глотка натощак. — Вот и прекрасно, — хозяйка наклонилась вперёд. От неё пахнуло пудрой, лёгким мускусом и знакомым домашним запахом натёртого воска. — Вы будете рядом со мной. Переводить, если понадобится, улыбаться, когда я не расположена. И… — её взгляд скользнул вниз и задержался на перчатках Анны, — смотреть. От этих двух слогов тесное нутро кареты будто сжалось ещё сильнее. До дома, где уже играли музыканты, оставалось квартала два, но в ушах Анны заранее поднялся гул: скрипки, трубы, голоса, звон стекла, смешки, шорох платьев. Всё это движение звука, которое придётся просеивать глазами, чтобы выловить одно нужное слово, один жест. — Смотреть — как человек? — тихо уточнила она. — Или как… должность? Хозяйка усмехнулась, щёлкнула веером, и прохладный воздух слегка тронул кожу Анны под воротником. — Как моя компаньонка, разумеется, — сказала она. — А всё прочее… Мисс Коробова, дорогая, вы же не хотите, чтобы я говорила об этом вслух? Даже в карете? «Дорогая» прозвучало мягко, как подкладка, под которую убирают шкатулку с иглами. Подкладка приглушает, но острые кончики никуда не деваются. Анна кивнула. Пальцы сами собой проверили швы на перчатках. Плотно. Ровно. Огонь есть, но до теста ещё не добрался. Карета резко качнулась, колёса переехали через что‑то твёрдое — ледяной ком или камень. Внутри тонко звякнули стеклянные стенки фонаря, на секунду возникло странное ощущение: будто стоишь на кухне, и кто-то трясёт за ручку тяжёлую кастрюлю. Снаружи глухо прорезался окрик кучера, приглушённый снегом и деревом: — Mind the step, my lady! Английские звуки вплелись в привычную русскую вязь мыслей, как редкие изюмные точки в плотном пасхальном мякише. Экипаж остановился. Скрип полозьев, хруст снега под сапогами лакеев, приглушённый гул голосов других подъезжающих гостей — всё сплелось в короткий плотный шум. Город на миг словно набрал в грудь воздух. Лакей распахнул дверцу. В салон сразу рванулся ледяной воздух, без всяких церемоний, прицепился к щёкам Анны, к коже под шляпкой. Дверь глухо ударилась о кузов. С улицы пахнуло угольным дымом, сырой конской кожей и резкой металлической свежестью — словно в раскалённый самовар опустили кусок льда. Анна первой протянула руку — в перчатке — к лакею. Ступенька под подошвой была твёрдой, чуть скользкой от притоптанного снега. Протянутая мужская рука подставилась терпеливо, но она едва коснулась её кончиками пальцев; любое лишнее касание, даже через ткань, вызывало в плечах ненужный спазм. Хозяйка спустилась следом, опираясь уверенно, без колебаний. Мех шубы мягко скользнул по рукаву Анны и оставил на ткани её духи. Тепло тяжёлого меха упёрлось в полоску открытой кожи на шее — словно к этой точке поднесли нагретый металл. Перед ними поднимался фасад дома. Свет из окон вымывал его из темноты, делая поверхность почти ровной, тёплой. Узкие ступени, кованые перила, фонари по бокам входа, от которых стекало вниз золотистое сияние, до самого снега. Лошади фыркали, тяжело переступая, их дыхание клубилось низко, белыми облаками, и тут же растрёпывалось о тёмные шинели лакеев. Анна остановилась на миг под светом фонарей, моргнула, давая глазам привыкнуть. Окна первого этажа светились ровным, немного дрожащим светом, силуэты внутри двигались — размытые, как лица за мутным стеклом духовки. — Мисс Коробова, — голос хозяйки прозвучал совсем близко к уху. От тёплого дыхания у виска пробежал холодок. — Не стойте в проходе. Мы здесь не для того, чтобы изучать архитектуру. Лёгкое движение руки в спину — и Анна шагнула вперёд. В проёме двери встретил новый, плотный слой тепла. Пахло воском пола, свежим мылом, дорогими духами и лёгкой гарью — где-то в глубине дома тлели поленья в камине. По почти белому полу входного зала растирали снег и воду; влажные пятна блестели, как разлитое молоко. Он успела заметить у стены медный поднос для визитных карточек, узкий столик с лампой, от которой тянуло масляным запахом, и тут же её подхватило живое течение. Чьи-то руки ловко сдёрнули с неё плащ, меховую накидку унесли прежде, чем плечи успели ощутить, как отступает холод. Горячие тела гостей двигались рядом, касались, скользили — плотная масса, которая то сжималась, то расширялась. Анна инстинктивно прижала руки к бокам, к фалдами платья, пряча ладони между тканью и своим корсетом. Пальцы упёрлись в жёсткие косточки — чужой каркас поверх собственного тела. Слуга невзначай задел её локоть; мышца вдоль позвоночника тут же отозвалась, вытянулась, как прута. — Веер, — напомнила хозяйка. Анна, не глядя, вложила тонкую рукоять ей в руку. Лакированное дерево было тёплым, гладким, не цеплялось за кожу. В углу прихожей висело большое зеркало в тяжёлой раме. Анна бросила в него короткий взгляд. Привычная проверка: причёска, серьги, бархатная лента на шее. В отражении на долю секунды снова оказалось лицо, к которому она так и не привыкла. Слишком светлая кожа для здесь, тёмные волосы, уложенные чуть выше привычного русского уровня, глаза, казавшиеся крупнее среди английских черт. В этих глазах застыла тугая, ровная напряжённость, как натянутое стекло. — Прекрасно, — сказала хозяйка, не поднимая глаз, но явно тоже отметив отражение. — Вы сегодня даже немного… морозны. Это вам к лицу. Лондон обожает экзотичность. Музыка ударила, как только они, миновав узкий коридор, шагнули в зал. Скрипки, духовые, ударные — всё вместе слилось в плотный напор звука, тёплый, вязкий. Воздух наполнился запахами: духи, табак, алкоголь, нагретое человеческое тело. Под потолком висели громоздкие люстры, каждая с десятками свечей. Свет дробился в хрустале, в окнах, в отполированном паркете. Анна по-русски, почти вполголоса, выдохнула: — Как в печи. — Что, простите? — хозяйка чуть повернула голову, серьги в её ушах едва звякнули. — As in stove, — тихо пояснила Анна по-английски. — Очень тепло, миледи. Тепло действительно хватало. Выше, у потолка, наверное, было вовсе душно, а на уровне плеч и талий гуляли перепады: от окон, закрытых, но неплотно, тянуло холодом, от толпы шло влажное жаркое дыхание. Иногда по шее полз лёгкий сквозняк и поднимал тонкую прохладу под завивкой волос. Ведёрки со льдом вокруг бутылок шампанского поблёскивали, небольшие щипцы свисали по краям. Металл на ручках был влажным, покрытым конденсатом. Лакеи двигались по залу с подносами: от одних тянуло вином, от других — горячим бульоном, от третьих пахло пряным пуншем — корицей, гвоздикой, мускатным орехом. — Помните, мисс Коробова, — произнесла хозяйка, продолжая безупречно улыбаться гостям, — вы — тень. Но… глазастая тень. — Да, миледи, — Анна позволила себе короткий, почти невидимый изгиб губ. От множества свечей глаза чуть чесались, будто на ресницы налип крошечный ледяной налёт. Она шла на полшага позади, немного левее. Рука хозяйки с веером вспыхивала рядом. Взмах — приветствие, взмах — лёгкий отказ, взмах — знак скуки. Анна ловила имена, обрывки фраз, интонации, запахи. — Чудовищный мороз, не правда ли, леди… — Говорят, Темза вот-вот встанет, как в старые времена… — А вы слышали про пожар у Лэнгдонов? Совершенное несчастье… хотя дом был застрахован… — …комитет по благотворительности… да-да, тот, где мистер Карагозов… всё про воздух и свободу рассуждает… забавно, правда? Фамилия — Карагозов — прошла по кругу, как лёгкий запах новой пряности. Анна отметила её внутри, как отмечали в пекарне момент, когда тесто начало подниматься. Сейчас — только пометка. Работать — потом. На пальцах некоторых джентльменов блеснули перстни. Не только гербы — странные значки: волнистая линия, спираль, закрашенный круг. Взгляд скользил, не задерживаясь, чтобы не вызвать лишних вопросов, но в голове она уже соединяла очертания. — Мисс Коробова! — знакомый голос прозвучал слишком близко, и как раз в этот миг музыка взяла паузу. Имя прозвенело громче, чем следовало. Анна повернула голову. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, в идеально сидящем фраке, с безупречным галстуком, улыбался открыто, легко — по-детски. Щёки у него немного разрумянились от тепла и выпитого, свет люстры поймал линию ровных белых зубов. — Лорд… — Анна едва заметно склонила голову. Фамилию она помнила, но удержала на языке; в этом доме у неё не было права произносить её без разрешения. Он приблизился на шаг. От него пахло лёгким вином и мятой — наверное, недавно рассосал пастилку. За этим запахом пряталась тонкая горечь лекарств. — Благодарить вас, конечно, следовало бы раньше, — сказал он по-английски, отчётливо, как человек, привыкший, что его слушают. — За мою сестру. Ваши русские сказки спасают её от скуки до сих пор. Вы чудо, мисс Коробова. Анна коротко улыбнулась. На языке сами собой выстроились готовые вежливые фразы. — Я только читаю, милорд, — ответила она по-русски, а затем почти дословно повторила по-английски. — Ваша сестра сама по себе чудо. Я лишь… голос. Он рассмеялся. Смех прозвучал легко, но на последнем звуке сбился — будто где-то в груди что-то болезненно дёрнулось. На виске у него виднелись тонкие красноватые прожилки; при свете свечей они казались яркими линиями на фарфоре. — Голос с акцентом, — заметил он. — Русский мороз. Всё жду, что от одного вашего слова бокал у меня в руке покроется льдом. — Мой мороз, боюсь, только в произношении, — ровно ответила Анна. — А здесь бокалы и без меня достаточно подогреваются обществом. Взгляд его скользнул к её рукам. Перчатки, мягкая круглая муфта, обшитая мехом, — она держала её, крепко сжав. Внутри было тепло, почти жарко; подкладка касалась кожи мягко, как свежий мякиш хлеба. — Позвольте… — он протянул руку, пальцы зависли в полудюйме от муфты. Костяшки были чуть побелевшими — не от холода, от усилия. — Один танец, мисс Коробова. Для опыта. Убедиться, что от ваших рук я не… как же сказать… не превращусь в ледяную статую. Несколько ближайших дам повернули головы. Их шёлковые юбки тихо шуршали, кто-то поправил перо в причёске. Хозяйка едва заметно качнула веером. Знак понятен: танец не повредит. Пусть увидят, что компаньонка годится и для украшения. Анна сильнее сжала муфту. Внутри стало ещё жарче. По внутренней стороне запястья выступили крошечные капли пота, перчатка чуть скользнула. — Милорд, — она подняла глаза, выдержав взгляд, — моё положение… status… не позволяет мне танцевать без явного разрешения хозяйки. — Хозяйка будет счастлива, если её компаньонка не покажется дикаркой, — вмешалась леди, улыбаясь широким, но сдержанным ртом. — Один танец, милорд, вряд ли вызовет дипломатический скандал. Лорд приблизился ещё на дыхание. От его тела, даже через несколько дюймов, веяло жаром — как от человека, только что отошедшего от камина. При наклоне головы лёгкий запах дорогого масла от волос смешался с вином и мятой. — Обещаю, — сказал он чуть тише, — если я умру от вашего прикосновения, это будет самая приятная смерть в моей жизни. По кругу прошёл негромкий смешок. Какой-то джентльмен тихо фыркнул, дамы улыбнулись. Шутка попала в сладкий, немного опьяняющий воздух. Позвоночник у Анны будто зазвенел. В нос ударил другой запах: хлорка, застоявшаяся вода, глухой пот больничных простыней. Пальцы под перчатками на миг стали чужими. В груди что-то сжалось, дыхание стало неглубоким. — Простите, милорд, — в голосе вышла сухость, как у вчерашней корки хлеба, — я обязана быть при хозяйке. Если она позволит, в другой раз. Она перевела взгляд на леди. Та задержала глаза на ней дольше обычного. В этом взгляде не мелькнуло раздражения, скорее — быстрое признание границ. — В другой раз, милорд, — сказала хозяйка мягко, но без уступок. — Моя мисс Коробова сегодня действительно нужна мне. Русский мороз должен охладить моё острое английское остроумие. Лорд театрально вздохнул. Рука опустилась, пальцы скользнули в воздухе рядом с муфтой. Там, где его ладонь прошла, по коже у Анны пробежал короткий холодок — то ли от воздуха, то ли от мысли. — Вы мне отказали, мисс Коробова, — сказал он уже тише. — Теперь мне остаётся только пить пунш со льдом. Врач убьёт меня за это. Он всё твердит, что сердце… Он осёкся, словно язык запутался. Губы мгновение побледнели, по лицу прошла быстрая тень. Потом улыбка вновь легла на место, лёгкая, отработанная. — Но зимой надо жить, — произнёс он громче. — И танцевать тоже. Он отступил, поклонился леди, Анне, и через минуту уже стоял в линии кадрили, уводимый за собой светловолосой партнёршей. Шёлк её платья тихо шуршал, как новая бумага. Музыка поменяла темп. Скрипки подняли новую тему, духовые подхватили. Пары выстроились ровной диагональю, как фигуры на выложенной доске. Лорд занял своё место справа, напротив партнёрши в белых перчатках с вышитым цветком. Анна расположилась у стены, чуть сбоку от хозяйки, достаточно близко, чтобы подать веер и ответить на реплику. Пальцы её всё ещё сжимали муфту. Внутри стало так жарко, что подкладка приобрела неприятную липкость. Кадриль началась. Раз-два-три — шаги, поклоны, лёгкие касания рук. Всё по правилам, выверено. Гул разговоров немного стих, взгляды обратились к танцующим. Анна следила за лицами. За тем, как кто-то шевелил губами почти незаметно, перекидываясь короткими фразами. За тем, как перстни со странными символами попадали и расходились в одних и тех же местах. За тем, как у одного из мужчин рука чуть дрогнула, когда он проходил под люстрой, откуда отчётливо тянуло прохладой. В отлаженном порядке вдруг образовалась пустота. На третьей фигуре, когда пары менялись местами, молодой лорд сделал шаг вперёд — и застыл. Лицо его на глазах лишилось краски, кожа стала тусклой, как будто её быстро накрыли белой тканью. Губы сузились, в них не осталось прежней живой мягкости. Он попытался двинуться дальше, но ноги не подчинились. Пальцы правой руки, поднятой для приветствия новой партнёрши, разжались, и та чуть качнулась, не встретив опоры. Глухой удар тела о паркет звучал коротко, но в нём было что-то тяжёлое. Пол отозвался, как старая доска, на которую бросили лишний груз. Крики возникли не сразу. Сначала — сдавленные возгласы: «Боже мой!», «Милорд!», «Hold him!». Музыка по инерции держалась ещё пару тактов, будто оркестр не сразу понял, что рисунок изменился. Затем одна за другой смолкли скрипки, духовые стихли. Тишина повисла плотным слоем. В ней отчетливо слышались тяжёлое дыхание людей и далёкий треск поленьев. Анна двинулась. Не к самому центру — туда уже рванули ближайшие мужчины, — а по дуге, вымеряя путь, где плечом не придётся задевать чужие тела. Сквозь духи и вино прорвался резкий запах подтаявшего воска: несколько свечей на близкой люстре наклонились, и капли стекали на белую скатерть. — Анна! — голос хозяйки подхватил её, как рука за ворот, но она не остановилась. — Я только взгляну, миледи, — бросила через плечо. Думать она себе сейчас не позволяла. Только последовательность. Пройти. Остановиться на расстоянии. Смотреть — глазами, не руками. Круг вокруг лежащего расходился медленно. Кто-то всхлипывал, кто-то шептал заученные молитвы, кто-то отдавал распоряжения странно бодрым тоном. По полу скользнули чьи-то туфли, оставив влажную полосу от пролитого напитка. Анна протиснулась между двумя корсетами, почти не касаясь их, и вышла на край пустого места. Молодой лорд лежал на спине. Галстук сместился, у горла рубашка была расстёгнута — кто-то уже пытался «дать воздух». Губы чуть приоткрылись, вдоль них тонкой линией проступил голубоватый оттенок. На ресницах при свете свечей белёсой каймой блестел налёт, похожий на тонкий иней. Воздух над телом был ощутимо холоднее, чем в остальном зале. Откуда-то сзади пахнуло свежим морозным течением — кто-то распахнул окно. По коже Анны под платьем пробежала мелкая дрожь. — Не трогайте его, — сказала она по-английски, голос сел, выдал акцент. — Руки… подождите. Сначала… посмотреть. — Женщина, отойдите, — кузен лорда, широкоплечий, с пунцовым лицом, уже опускался на колени. Пальцы его дрожали. — Врача! Где, чёрт возьми, врач? — Здесь, здесь, — тонкий мужчина в чёрном сюртуке с кожаной сумкой вклинился в круг. От него шёл знакомый больничный запах: спирт, сухие травы, тёплое человеческое тело. Он опустился на колени, перчатки его коснулись шеи лорда. Приподнял веки, вгляделся. Белёсый налёт на ресницах чуть треснул, как хрупкая корочка льда под пальцем. — Он ещё… — кто-то прошептал. Врач выдохнул; изо рта пахнуло кислым кофе и табаком. — Всё, — сказал он усталым голосом, будто эти слова часто приходилось повторять. — Апоплексический удар. Или сердце. В таких условиях… — он едва заметно кивнул в сторону распахнутой створки, откуда тянуло воздухом с улицы. — Я предупреждал. «Предупреждал» тут же подхватили: — Он говорил, что вам нельзя холодного… — Я ещё сказала: держитесь подальше от окна… — Сердце у него слабое, с прошлой зимы… Анна смотрела на белёсую кайму на ресницах. На тонкую покрасневшую полоску по линии воротника, будто когда-то давно там натирал тесный шарф. На странную смесь холода и тепла вокруг: гости теснились, дышали жарко, перешёптывались, а лицо лорда уже начинало принимать ту сухую ровную бледность, какую приобретает тесто, неожиданно переставшее расти в середине выпечки. — Очень странный frost, — шепнула она по-русски, и сразу перевела для себя: — Очень… cold. Иней. Врач бросил короткий взгляд. — Мэм, — сдержанно сказал он. — При таком морозе на улице и такой жаре в зале это объяснимо. Пот, пар, окно открыли, вот и иней. Анна прикусила внутреннюю сторону щеки. Теплый металлический вкус крови вернул ощущение собственного тела. Краем глаза она заметила у дверей мужчину в тёмном фраке без украшений. Тот не подходил, только наблюдал спокойно и пристально. Черты его были знакомы: строгие линии лица, тонкие губы, усталые глаза. Мистер Фэрбёрн. Он встретил её взгляд, едва заметно кивнул. Отметил присутствие — и её, и самого происшествия. Хозяйка добилась до неё, пальцы крепко сжали Аннин локоть, хватка выверенная, как щипцы, вытаскивающие раскалённый лист. — Довольно, — прошептала она, тёплые слова скользнули по мочке уха. — Вы не врач. И не родственница. Наше место не здесь. Анна не двинулась сразу. Пальцы хозяйки лежали поверх рукава, ткань разделяла их кожу, но в памяти всплыла другая рука — лёгкая, уже тяжёлая — и ледяная полоска по губам Дарьи. — Мисс Коробова, — голос хозяйки стал жёстче, вокруг уже прислушивались. — Я настаиваю. Она отступила. Один шаг, другой. Вокруг тела сгущался шум. Слуги тащили ширму, чтобы спрятать умершего от взглядов. Кто-то громко читал молитву. В воздух вплелись запах лекарств и едва уловимый холод, от которого Анна невольно отвела глаза от окна. — Это не только сердце, — негромко произнесла она, обращаясь к хозяйке, пока они отходили в сторону. — Вы почувствовали? Холод. Как будто… — Как будто кто-то не закрыл окно, — оборвала её леди. Пальцы её поправили складку на юбке, словно приглаживая эту мысль. — И как будто молодые люди считают себя неуязвимыми. Давайте не станем искать сказки там, где достаточно неосторожности. Трагедии и без того хватает. В коридоре свет был слабее, чем в зале, но после блеска люстр лампы резали глаза. Воздух был холоднее, от стен тянуло сыростью. Анна остановилась у двери, ведущей в малые гостиные. Мимо прошёл слуга, на подносе у него дрожало ведёрко со льдом, кусочки тихо потрескивали, сталкиваясь. — Миледи, — сказала Анна ровным тоном, — разрешите на минуту. Мне нужен глоток воздуха. Или чая. Хозяйка посмотрела внимательнее. Взгляд её задержался на пальцах, сжимающих муфту. — В будуаре, справа, — кивнула она. — Там уже собираются дамы. Идите. И… — голос её стал мягче, — пожалуйста, не говорите никому, что это «не просто сердце». Вы поняли меня? Анна кивнула. Слова уже слипались в голове: холод, иней, перстни, комитеты, Темза. Она удержала их внутри, как миску с тестом накрывают полотенцем. Вместо того чтобы сразу свернуть к будуару, она пошла по узкому полутёмному коридору, ведущему к боковым комнатам. Здесь было тихо, доносились только приглушённые голоса и отдалённая музыка. От стен пахло краской и чуть сыростью. Воздух был заметно холоднее, дыхание превращалось в тонкий пар. Дверь небольшой гостиной приоткрыли, чтобы позже внести туда тело. Окно уже распахнули — вползала ночная сырость, запах камня и льда. Камин был потушен, из него тянуло холодной золой. Анна остановилась у порога. Пальцы правой руки легли на деревянный косяк. Лак под перчаткой был слегка шероховат, подушечки пальцев ощутили сухой холод. — Мисс Коробова, — из тени у стены отделилось темное плечо. Голос наполнил узкий проход ровно, без лишней громкости. — Не думал, что увижу вас здесь раньше, чем в будуаре. Она повернулась. Мистер Фэрбёрн стоял у приоткрытого окна. На фраке никаких клубных знаков, только аккуратный чёрный галстук. Лицо спокойное, складки у глаз выдавали усталость. От одежды шёл лёгкий запах табака, смешанный с холодным уличным воздухом. — Мистер Фэрбёрн, — сказала Анна, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вы… случайно попали сюда в качестве гостя? Он невесомо дёрнул уголком губ. — Служебное совпадение, — ответил по-английски. — Я правильно понял, мисс Коробова, вы тоже находите это… слишком удобным приступом? Анна убрала руку с косяка, чтобы не оставлять на лаке потемневший след. Кожа под перчаткой чуть пристала к дереву от холода. — Я чувствовала холод, — сказала она. — Не от окна. Иначе. Как будто… вокруг него воздух был другим. Фэрбёрн сделал несколько шагов, остановился на расстоянии, не нарушая её личного круга. Это точное соблюдение дюймов Анна оценила отдельно. — Холод, — повторил он. — На зимнем балу, с открытыми окнами. — Это был не просто сквозняк, — в голосе Анны прорезалась жёсткость. — Вы знаете, что бывает, когда… Она оборвала фразу. Внутри всплыл образ рук, покрытых инеем, и она не стала давать ему имя. Его взгляд стал внимательнее, но не давящим. Он словно раскладывал её слова по невидимым полкам. — Когда вмешиваются силы, которым не по вкусу, когда их называют вслух, — мягко докончил он. — Мы говорили об этом. Но у меня сейчас есть только видимые факты. Молодой мужчина, известный слабым сердцем, пьёт, танцует, стоит у окна, — он кивнул на створку. — Врач его предупреждал. Апоплексический удар — вещь земная. А вот иней на ресницах… любопытен. И вы его заметили. Фраза прозвучала без упрёка. Только отметка. Анна поймала себя на том, что прислушивается к тембру его голоса. Тот держался на спокойной, тёплой ноте, не поднимаясь до резкости. Как вода, доведённая до точки кипения, но так и не вспыхнувшая пузырями. — Иней, — повторила она. — И запах… — она втянула воздух. В комнате чувствовались сырой камень, зола и лёгкий привкус настойки, будто недавно здесь распылили лекарство. — Лекарство, — подтвердил Фэрбёрн. — На его столике нашли пузырёк. Врач уверяет, что это только средство от головной боли. Но я, конечно, проверю. Насколько мне позволят. Последние слова звучали сухо. Раздражение заметно пряталось за нейтральной формулой. — Вы чувствуете… ограничения? — Анна чуть скривила губы. — Приличия, приказы, — перечислил он без улыбки. — Соображения репутации. Начальство уже, наверное, надеется, что это обычный приступ. Тогда всё можно списать на мороз и шампанское. Без отчётов, без лишних вопросов. Анна подошла к окну ближе, остановилась в паре шагов. Стекло заросло узорами инея, тонкими веточками. Если провести по ним пальцем, они исчезнут, останется только мокрая полоса. Она не подняла руку. Приближаясь носом к стеклу, она уловила усиленный запах мокрого камня, далёкого дыма и лёгкий гнилостный привкус со двора. — В последний раз, когда я видела белый налёт на ресницах у живого, — медленно произнесла она, — причиной была не погода. Фэрбёрн промолчал. Из угла комнаты, где стояло ведёрко со льдом, доносился тихий потрескивающий звук сталкивающихся кусочков. — Но вы уверены, что не прикасались к нему, — сказал он после паузы. Страх в голосе отсутствовал, только деловой интерес. — Ни до, ни после падения. — Уверена, — коротко ответила Анна. На миг сердце ударило сильнее от того, что вопрос, грызущий её изнутри, прозвучал вслух. — Даже перчаткой. Только взгляд. — Тогда, — он кивнул, как человек, поставивший отметку в нужной графе, — этот вариант можно вычеркнуть. И оставить холод, лекарство, окно, сердце и неудобное время. Я обязан держаться за факты, мисс Коробова. Вы можете позволить себе догадки. Насмешки в словах не прозвучало. Только усталое признание роли. — Мои догадки, — Анна не отводила взгляда от инея, — опасны. Их нельзя разбрасывать в обществе. Люди начинают искать тайное там, где иногда достаточно подлить что-то в чай. Его глаза чуть сузились. — Вы думаете о чём-то конкретном? — спросил он. Она покачала головой. Внутри ещё было слишком мало связей, слишком много пустот. Как муки, которую пока только насыпаешь в миску. — Я думаю, — сказала Анна, — что если кто-то умеет работать с холодом, как с орудием, он не станет тратить его на случайный удар по слабому месту. Это похоже на выбранный момент. «Естественный» приступ в месте, где любой скажет: виновата погода и шампанское. Очень удобная смерть. Фэрбёрн глубоко вдохнул. В этом вдохе слышалась не усталость, а сжатое согласие. — Официально, — произнёс он, — я не имею права говорить о «выборе момента», пока не будет заключения врача. Неофициально… — он слегка наклонился вперёд, сохраняя дистанцию, — если заметите ещё что-нибудь… символы, перстни, странные высказывания… сообщите мне. Но, прошу, — слово прозвучало подчеркнуто, — пока не говорите вслух про злых духов холода. Меня и без этого считают чудаком за то, что я записываю необычные туманы и непонятные пожары. Анна тихо выдохнула, уголок губ дрогнул. — Хорошо, мистер Фэрбёрн, — сказала она. — Я буду… просто глазастой тенью. «Тень» прозвучало неожиданно спокойно. В этом коридоре, где пахло камнем и выстуженным воздухом, тень казалась не проклятием, а привычным состоянием. — А я, — ответил он, — буду скучным человеком, который пишет отчёт о «случайном приступе». До тех пор, пока вы не принесёте мне что-то тяжелее инея. Она коротко кивнула. В голове по-прежнему крутились слова: иней, холод, сердце, настойка, окно. Из глубины дома донёсся женский голос, позвавший её по имени. Звонкий, высокий, с нервной нотой — хозяйка. Слова растворились в эхо, но интонация была ясна: её искали. Анна развернулась. — Мне пора, — сказала она, поправляя муфту, хотя та и так лежала ровно. — Иначе меня обнаружат там, где приличной компаньонке не положено находиться. Фэрбёрн слегка склонил голову. — Мы ещё поговорим, — прозвучало без вопроса, почти как обещание. — Не обязательно в бальном зале. Она пошла по коридору. Лопатками ощущала его взгляд. По мере приближения к залу воздух становился теплее, снова тянуло вином, духами и людским жаром. Будуар отделяла от общего зала толстая портьера. Внутри свет оказался мягче: свечи в низких канделябрах, камин, горящий ровно, без излишнего пламени. Шторы плотно задвинуты, с улицы не проникал ни шум, ни холод. В комнате уже собрались несколько дам. Шёлковые платья двигались, ткани мягко шуршали. Кресла и диваны принимали напряжённые тела, заглатывали их в обивку. В воздухе висел сладковато-пряный запах пунша и лёгкий оттенок лаванды от саше на комоде. Больничная кислинка лекарств в памяти Анны отступила. — Ах, мисс Коробова, — хозяйка, сидевшая у камина, поманила её веером. — Подойдите. Вы выглядите бледнее, чем покойный бедняга. Сядьте. Анна подошла и опустилась на край дивана. Тело по-прежнему было готово к рывку, но standing среди сидящих означало бы лишнее внимание. Мягкость дивана приняла её вес, пальцы почувствовали тёплую ворсистую ткань. Слуга поставил перед ней фарфоровую чашку с пуншем. Пар поднимался тонкими струйками, пахло корицей, апельсиновой коркой, гвоздикой. Сладость и спирт вместе давали плотный, тёплый вкус. Анна обхватила чашку ладонями. Фарфор обжигал даже сквозь перчатки. Тепло медленно просочилось через ткань, растеклось по пальцам, дошло до локтей. Дрожь в руках стала меньше. — Пейте, — хозяйка произнесла это без приказной ноты, скорее как просьбу. — Вам полезно. Нас всех сегодня… встряхнуло. Одна из дам, старше остальных, в строгом платье, незаметно перекрестилась. — Господь забирает лучших, — сказала она, голос слегка дрогнул. — Такой молодой. А зимой всегда так. Мой брат тоже… сердце. Говорили — от холода. — От шампанского, — возразила другая, более лёгкая на язык, чуть пригубив свой бокал. — Они думают, лёд в бокале — это игра. А потом — раз. — Говорят, — подала голос третья, — в клубе «Зимний очаг» недавно был вечер. Господа рассуждали про погоду, про равновесие стихий. Мол, надо смириться: зима будет суровой. Может, это тот самый… гнев небес? Название — «Зимний очаг» — зацепило Анну. Сочетание усиливающего холода и домашнего тепла в одном выражении выглядело странно. Она сделала глоток пунша. Горячая жидкость скользнула вниз, язык обжёгся сахаром и пряностями. В животе растёрлось приятное тепло. На миг стало неловко, что она пьёт горячее, пока в соседней комнате лежит остывающее тело. — Гнев небес, — повторила старшая дама, перебирая пальцами чётки внутри сумочки. — Или гнев… — она запнулась, будто опасаясь назвать имя. — Эти клубы, общества… — она перевела взгляд куда-то в сторону. — Слишком смело говорят о силах, которые не людям решать. Хозяйка повернулась к Анне. — А у вас, в России, — спросила она, подчеркнув «у вас», — тоже любят рассуждать про стихии? Анна поставила чашку на блюдце, чтобы не пролить. — У нас больше говорят про судьбу, миледи, — осторожно ответила она. — И про то, что зима — время испытаний. Но когда молодой человек умирает в тёплой комнате под музыку… Она осеклась. В горле вновь появился металлический привкус. — Вы думаете, — хозяйка наклонилась чуть ближе, её рука легко коснулась локтя Анны через ткань, — что здесь есть что-то… неестественное? Пальцы хозяйки были тёплыми. Сквозь несколько слоёв одежды Анна всё равно ощутила это касание. В этом движении не чувствовалось приказа, только попытка удержать её здесь, в кресле, а не там, у тела. Анна встретила её взгляд. В глазах леди сейчас не было светской усмешки, только внимательность. — Я думаю, — сказала она, подбирая слова, — что, когда зимой в одном городе случается слишком много «случайностей»… туманы, пожары, а теперь ещё приступы… — она перевела взгляд на ровное пламя в камине. — Кто-то может считать такую погоду очень удобной. Одна из дам тихонько ахнула. — Вы хотите сказать… — она оборвала, зрачки у неё расширились. Хозяйка тут же махнула веером. — Моя мисс Коробова любит образные сравнения, — мягко сказала она. — Она мыслит как поэт. А нам, дорогие, стоит мыслить как практичные женщины. Человек умер — это горе. Мы будем молиться. Мы посочувствуем его матери. А разговоры о погоде оставим мужчинам и их клубам. Но пальцы её так и не отпустили локоть Анны. Сжатие оставалось прежним, когда дамы переключились на привычные пересуды: кто с кем танцевал до падения, сколько раз бедный лорд подходил к окну, что говорил ему врач и кому теперь достанется наследство. Анна слушала не ради любопытства. Из каждого слова она выбирала куски нужного: жаловался ли он на головные боли, что именно запретил врач, в какой новый клуб он недавно вступил. Она собирала эти крошки, как в голодный год собирают остатки хлеба. Тепло пунша растеклось уже по всему телу. Треск дров в камине и мягкость кресла создавали вокруг неё оболочку. Чужая гостиная на чужом языке на минуту стала безопасным местом. Хозяйка с её тёплой рукой, дамы со своими молитвами и суевериями — всё это не было роднёй, но походило на временную общину, которую связывает один вечер и один мёртвый. Анна допила пунш до дна. На языке осталась пряная горчинка. Пальцы в перчатках больше не дрожали. Гул из зала доходил сюда приглушённым фоном. Музыка звучала снова, голоса набирали силу. Дом продолжал жить, хотя в одной из его комнат уже готовили ширму для тела. — Вы не виноваты, — тихо сказала хозяйка, склонившись ближе, чтобы другие не услышали. — Я видела, как вы смотрели. Но вы не прикасались. Не стоит… — она сделала паузу, — мучить себя лишним. Слово ударило в память. Анна вскинула взгляд. Хозяйка, кажется, не заметила фразы, которая могла бы значить больше для того, кто помнит печи и духовки. Для Анны это было предупреждением, сказанным неосознанно. — Я буду смотреть, миледи, — сказала Анна. — И если увижу… закономерность, я сообщу. Она специально заменила слово, которое хотела сказать первым, на более сухое. Рецепты пусть остаются в кухне. Хозяйка кивнула. — Только сначала мне, а потом вашим… знакомым в полиции, — добавила она, упомянув инспектора с лёгким снисхождением. — Не хочу, чтобы мой дом знали как место, где кто-то охотится на молодых людей. Анна вновь ощутила остаточное тепло от пустой чашки. Как тепло духовки, когда хлеб уже вынули, а стенки ещё держат жар. Она понимала: этим вечером всё не закончится. Один мёртвый юноша, одно медицинское заключение, один инспектор у окна и одна леди, сжимающая ей локоть. Кусочек зимнего Лондона, где между теплом и холодом стиралась граница. Когда карета отъехала от освещённого фасада и гул зала остался позади, Анна наконец сняла перчатки. Под ними её руки были горячими после чашки пунша. Кожа на ладонях розовела. Она провела пальцами по собственным запястьям. На поверхности не было ни инея, ни пятен, ни следов чужой смерти. Всё выглядело хорошо. Но стоило ей вспомнить белёсый налёт на ресницах лорда и внезапный холод в зале, появилось твёрдое ощущение: здесь работало не одно сердце. Кто-то в этом городе уже научился пользоваться зимой, как другим людям — голосом или пером. Оставалось понять, чьи руки держат чужую жизнь так, будто это всего лишь ещё одно удобное время года.