Сон развалился, едва Анна открыла глаза, словно кто‑то грубо тронул хрупкую конструкцию. В комнате было так холодно, что при вдохе в груди что‑то хрустело, как тонкий лёд. На стекле окон тонкими ветвями расползались белые узоры; в одном месте растаявшая полоска медленно тянулась вниз, будто по стеклу проводили острым ногтем. Она ещё немного лежала неподвижно, прислушиваясь к дому. Половицы где‑то под ней лениво вздыхали, в соседней спальне коротко кашлянули. Из глубины дома донеслось раздражённое шипение — Лейла снова ругалась с упрямой плитой. Внизу, в топке, глухо стукнуло полено, по стенам пробежала тяжёлая вибрация, и комнаты на миг слегка дрогнули. Анна высунула руку из‑под одеяла. Воздух вцепился в кожу ледяными зубами, пальцы моментально побелели, и она тут же спрятала руку обратно. Ткань ночной рубашки к телу прилепилась холодным чехлом. Мысли собирались медленно, вязко, как густое тесто в миске. Бал. Стынущий воздух под музыкой и смехом. Лёд на подсвечниках. Тело лорда, нелепо вывернутое на паркетном полу. Документ в её шкатулке — аккуратная бумага с несколькими строчками, которые могли взорвать чужие планы: «особый статус», «последний аргумент». И ещё — вчерашняя фраза в коридоре, брошенная в полголоса горничной, когда та думала, что её никто не слышит: «Говорят, ведьма была… с холодными руками». Анна тогда прошла мимо, не замедлив шага. Не оглянулась. Но слова прицепились к ней, как липкое сырое тесто, и теперь не собирались отставать. Утренний холод сделал их чётче. Они уже не казались просто страхом прислуги. Они были ниткой, тянущейся к чьей‑то точной, продуманной работе. Если шепот успел добраться до этого дома, значит, где‑то он появился впервые. В Лондоне истории, которые одинаково охотно подхватывают и в баре, и на кухне, рождаются в определённых местах. Там, где с утра ждут хлеб. Анна рывком села. Потянулась к стулу, стянула с него сложенное платье. Тёмно‑серое, простое, почти не заметное — ткань без блеска, без лишних складок. В таком удобно идти по улице и не ловить на себе лишние взгляды. Корсет был ледяным. Металлические косточки упёрлись в тело, когда она затягивала шнуровку, дыхание коротко перехватило. Пальцы дрожали, пока она протягивала шнур в петли. Перчатки лежали там, где она оставила их вечером, — чёрные, плотные, с мягкой шерстью внутри. Она взяла их, на секунду задержала в руках. Кожа помнила другую зиму. Россия. Дарья, протягивающая к ней ладонь. Анна резко втиснула воспоминание обратно, словно захлопнула крышку. Сегодня старые картины из прошлого были не просто бесполезны — от них жжёт не хуже, чем от раскалённого металла. *** Коридор встретил её сухим, квартирным холодом. При первом выдохе воздух вышел у неё изо рта бледным облачком. Губы тут же стянуло, как от крепкого солёного ветра. С кухни тянуло жаром и едой. В запахе стояла густая, тяжёлая смесь: пригоревшая корка хлеба, сырой дым от плохо разгоревшихся дров, жирный дух похлёбки и терпкая лаванда домоправительницы. Анна остановилась у приоткрытой двери, не входя. Чуть наклонила голову, как игрок, который разглядывает доску перед первым ходом. Голоса звучали не так, как обычно. Не привычный ритм кастрюль, смех, шуршание. Теперь речь была прижата, слова будто держали за горло. Шёпот катился по комнате, но ни одна фраза не поднималась выше нужного уровня. — …говорю тебе, Филлис, сама слышала, — сиплый голос старой посудомойки. Ложка о край котла, негромкий плеск. — Лорд упал, а рядом — русская. — Русская всякий раз рядом, — откликнулась другая, моложе. В голосе — фырканье, снисходительное. — Им за это платят. Короткий смешок проскочил по кухне, как леденящий сквозняк. — Не за смерть, дурочка. За разговоры. Ты подумай: мороз в зале, у огня лёд на подсвечниках. А она — в стороне, да руки всё в перчатках. — Баре сами себе смерть завели, — вмешался мужской баритон. Скорее лакей, чем дворецкий. — Чтоб красиво, по‑лондонски. — Говорят, холодными руками душит, — посудомойка почти зашипела, опуская голос. — Без следов. Как будто… Анна толкнула дверь и вошла. Скрип петель прозвучал почти неприлично громко. Тишина упала мгновенно. Ложка выскользнула у кого‑то из пальцев и плюхнулась в котёл. Лейла, стоявшая у плиты с половником в руках, первой сообразила, что делать. — Ох, Анна Михайловна, — она выпрямилась, торопливо вытирая ладони о передник. Щёки у неё были красные от жара, волосы выбились из платка. — Вы уж извините, у нас тут… — Завтрак, — спокойно подхватила Анна. — Я именно за этим. Какой сегодня распорядок, Лейла? Она адресовала вопрос не домоправительнице, а Лейле. Это был выброшенный вперёд небольшой, но очень определённый ход. Лейла по‑английски в таких случаях улыбалась широко, но сейчас уголки её губ дёрнулись как‑то неуверенно. — Распорядок как всегда, — сказала она по‑русски и тут же спохватилась, — миледи ещё не вставали… то есть… — язык у неё запутался между двумя привычками. — Миледи спросят вас к чаю к одиннадцати. Из буфетной вышла домоправительница. Подбородок высоко, чепец сидит идеально. От неё пахло лавандовым мылом и уксусом, которым она протирала серебро. — Мисс Коробова, — её растянутые «о» звенели, как стеклянные бусины, — вы рано сегодня. Анна чуть повела плечом. — Сон убежал, — ответила она сначала по‑английски, затем почти так же, но проще — по‑русски. — Хотела пройтись по городу. На лице домоправительницы что‑то тронулось. Лёгкая морщина прорезала лоб. — Прогулки по морозу… — она чуть подтянула передник. — В городе неспокойно. Столько разговоров. Взгляд у неё сместился в сторону — не совсем к печи, не совсем к окну. На миг на лице мелькнуло то, что Анна знала по людям в толпе: собеседник подсчитывает не свои слова, а чужие. — Разговоров? — Анна сделала голос мягким и ровным. — О погоде? — И о погоде, — сухо кивнула домоправительница. — И о балах. И о… — она запнулась и бросила короткий взгляд на слуг. — О непристойных историях. Лейла демонстративно занялась кастрюлей, но уши буквально вытянулись. — Непристойных для кого? — Анна чуть наклонила голову. — Для миледи или для кухни? Домоправительница чётко щёлкнула языком. — Для дома, — отчеканила она. Слово прозвучало как удар по столу. — Я не желаю, чтобы в наших стенах пересказывали сказки о ведьмах. «Ведьмах» упало в середину кухни тяжёлым железом. Кто‑то втянул воздух сквозь зубы. Никаких кашляний, никаких глупых смешков — только вытянувшиеся спины и выпрямленные плечи. Под перчатками у Анны пальцы чуть сжались. Суставы напряглись. — Ведьмах, — повторила она, будто проверяя произношение. — Любопытно. Откуда, позвольте, такой сюжет добрался в ваш дом? Домоправительница передёрнула плечом, словно от неуютного сквозняка. — Низы, — сказала она с лёгкой брезгливостью. — Всегда снизу. Прачки, водовозы, эти… — губы скривились, — лавошники. Особенно одна пекарня. У моста. Там с ночи толкутся, языки у всех без повода болтаются. Анна отвела взгляд к окну, чтобы скрыть всплеск внимания. Внутри что‑то щёлкнуло, как защёлка. Пекарня у моста. Не просто хлеб. Николай Трофимович Сухоруков. Русский акцент в шуме Темзы. Она уже заходила туда — вроде бы «просто за хлебом». — Эта, напротив рыбной лавки? — уточнила она ровно. — Да, — домоправительница прищурилась. — Было бы благоразумно, мисс, обходить её стороной. Там собирается слишком разношёрстная компания. И гувернантка из приличного дома не должна выглядеть так, будто она ходит… — В дешёвые лавки, — подсказала Анна без обиды. Домоправительница тяжело выдохнула. — Я о репутации забочусь, мисс Коробова. О вашей и о нашей, — она набрала ещё воздуха, будто собираясь с силами. — К тому же, есть слухи… — Слухи, — Анна кивнула, словно отмечая знакомое слово в книге. — Идут снизу, а ударить должны по верхам. Домоправительница не спорила, но губы у неё сжались в тонкую линию. — Если уж вам непременно нужно воздухом подышать, — сказала она, — мистер Фэрбёрн рекомендовал бы вам парки, а не мосты. Имя Эдварда прозвучало в воздухе чужеродной нотой. Анна едва заметно напряглась, но тут же спрятала реакцию под привычной вежливостью. — Мистер Фэрбёрн заботится о том, чтобы я вовремя приносила ему ответы, — произнесла она спокойно. — А для этого, к сожалению, гнилой воздух мостов иногда полезнее прогретых аллей. Домоправительница шумно втянула воздух, скрестила руки на груди. — Так вы, в самом деле, собираетесь куда‑то идти? — В пекарню, — просто сказала Анна. — Свежий хлеб у нас уже кончился. Дорога туда и обратно займёт не больше часа. — Я никого за хлебом не посылала, — вспыхнула домоправительница, почти мгновенно. — Знаю, — Анна чуть склонила голову, не меняя выражения лица. — Поэтому и предлагаю свои услуги. Лейла не выдержала: — Хозяйка, ей правда лучше самой, — поспешно вставила она, махнув на огромный котёл. — Мои девки сейчас не могут — бельё кипит. А Анна Михайловна всё равно потом с Лизой в парк поедет. Домоправительница посмотрела на неё так, что голос Лейлы мгновенно сдулся. Но аргумент оказался удобным — к нему можно было прицепиться и сохранить достоинство. — Только до пекарни, — отчётливо проговорила она. — И сразу обратно. И без каких бы то ни было разговоров. «Без разговоров» прозвучало как просьба к ветру не дуть. Анна слегка улыбнулась краем губ. — Я куплю хлеб, мадам, — сказала она спокойно. — Остальное не входит в мои обязанности. Она взяла из угла простой тёмный капот. Накинула, застегнула пуговицы у горла. Ткань скрипнула под её пальцами. Несколько пар глаз с разных концов кухни скользнули по её перчаткам, по воротнику, по лицу. Это внимание было вязким, невысказанным, но ощутимым, как влажный пар. *** На улице холод оказался другим. Не пустым, как в коридоре, а липким, тяжёлым. Ветер с Темзы тянул к себе влажным дыханием — угольный дым, сырая рыба, гниловатый запах воды у каменных откосов. Снег превратился в серую кашу. Он чавкал под ботинками, забивался в щели между камнями мостовой, брызгал на подол. Анна шла быстро, шаги измеряли путь, как в голове выстраивались возможные ходы. Дома по обе стороны улицы стояли плотной линией — кирпич, камень, редкие вывески. Капюшон прикрывал ей лоб, но ветер всё равно находил щели и бил по щекам. Лондон продолжал свои дела, несмотря на мороз. Прачки тащили набитые корзины, ткань юбок цепляла мокрый снег и грязь. Водовоз, двигаясь по мостовой, ругался хриплым голосом, резавшим воздух, как нож по сухой корке. Из подворотни потянуло тяжёлым духом сырого белья и кислой похлёбки. Слухи, знала Анна, поднимаются вверх от таких дворов, просачиваются через щели между этажами, пока не доходят до потолков, украшенных лепниной. Пекарню выдали не стены и не вывеска. Сначала ударил запах. Тёплая волна дрожжей, горячей ржаной корки, свежемолотой муки и угольной гари накатила сразу, заполнила лёгкие. Желудок откликнулся лёгким рывком, как у человека, который ещё не успел признаться себе в голоде. Анна задержалась у двери, давая глазам привыкнуть к переходу из серого улицы в тусклый свет внутри. *** Пекарня, как всегда, оказалась тесной. Жар тут висел низко. Влажный пар под потолком замутнял свет, пробивавшийся из небольших окон, превращал его в тусклые белёсые пятна. Доски пола скрипели под ногами, местами прогибались. На рукавах подмастерьев белели полосы муки, пятна выступали у них и на щеках. От печи тянуло таким жаром, что от него казалось, дергаются ресницы. Дрова трещали внутри, корки только что вынутых буханок тихо потрескивали, остывая. Голоса перемешались в один густой гул. То повышались, то гасли, но тема чувствовалась общая, будто её крутили по кругу, как один и тот же жёсткий кусок теста. — …говорю тебе, на том балу вода в кувшинах льдом взялась! — уверенный мужской голос. — Да перестань, Том, сказки твои, — женский голос, уставший и язвительный. — Сказки? — Том возмутился. — А туман откуда в зале? Ты мне скажи, Пэг. Окна ж заглушены, двери все закрыты. Откуда? — От их грехов, — рявкнула прачка с красными, потрескавшимися руками. — Грехи у них паром идут. Короткий смех от нескольких столиков. Не весёлый, а нервный — как кашель. Анна протиснулась ближе к прилавку. Николай Трофимович стоял там, как и в прошлые разы. Широкие плечи, широкие ладони. Рукава закатаны, на предплечьях — мука, пот и тонкие белесые волоски. Лицо — резкими линиями, обветренное, будто его долго били холодные ветра. Он заметил её и чуть кивнул. Не широко, не приветливо — короткий знак: «принял во внимание». — Хлеба, мисс? — по‑русски, мягко растягивая звуки. Несколько голов тут же повернулись. Русский язык среди привычного английского гула всегда звучал здесь будто трещина по камню. Анна ответила тоже по‑русски, но снизила голос: — Буханку ржаного. И если у вас есть чай. — Есть всякий, — буркнул он, уже поворачиваясь к полкам. — Садитесь там, у стены. Она выбрала столик в углу. Отсюда была видна печь, прилавок и дверь. На столе валялся старый псалтырь — потрёпанный, с потемневшими краями страниц. Анна раскрыла его, но букв не видела. Взгляд все равно скользил к соседям. За соседним столом прачка — как раз та, с красными руками — поправляла фартук и подбирала под себя ноги. Рядом с ней водовоз обхватил руками кружку с пивом, тёмная жидкость поблёскивала, пенясь по краю. На краю лавки, чуть наискосок, сидел молодой подмастерье, прислушиваясь, с глазами, которые всё ловят и складывают в отдельные кучки. — Говорю же, — упрямо повторила прачка, возвращаясь к балу, — господь им послал. Может, хоть так поймут. А то все свечи жгут, вместо того чтобы бедным уголь дать. — Господь тут ни при чём, — водовоз передёрнул плечом, в голосе зазвенел металл. — Это ваши господа сами друг друга коптят. — Коптят? — подмастерье вскинул голову. — В тот раз не коптили, Том. В тот раз морозом брали. Я слышал, говорят: ведьма ходит. С холодными руками. Кого тронет — у того сердце раз — и встало. Слово «ведьма» у него прозвучало почти ласково, словно он говорил о знакомой, которой втайне завидуют. Прачка прыснула, но без настоящего веселья. — Да ну вас с вашей ведьмой. Детей пугают, чтоб по ночам по кабакам не шатались. — А я бы хотел, чтоб была, — упрямо не уступил подмастерье. — Чтобы она к нашим баринам пришла. К тем, что сверху, в тепле, а нас в подвал гонят. Водовоз усмехнулся так, что по его губам растянулась полоска пивной пены. — Думаешь, ведьма разберёт, какой из них хуже? — хрипло спросил он. — Для таких, как она, мы все одним ведром воды будем. — А говорят, у ведьмы глаза видят, — тихо добавила прачка. — Сразу знают, кто какая дрянь. Анна подняла взгляд на этих словах. В этот момент Николай поставил перед ней кружку с чаем и тяжёлую, только что вынутую буханку. Чай был крепким, горьким. Первый глоток полоснул по языку, обжёг горло. Пальцы под перчатками начали оттаивать, кружка пекла ладони, но ощущение тепла было почти приятно — после утреннего холода оно казалось незнакомым. — И вы правда верите, — Анна вплела свой голос между чужими, чуть повернув голову, — что такая женщина существует? Прачка обернулась к ней. Взгляд скользнул по аккуратному серому платью, по капоту, по перчаткам. Потом вернулся к лицу. — А вы, мисс, как думаете? — ответила она вместо прямого ответа. Анна чуть подняла уголок губ. — В России тоже любят видеть ведьм у каждого порога, — сказала она. — Там всегда интересно смотреть, кто именно рассказывает. У того и спрос больше всего. Водовоз коротко фыркнул. — Кто? — переспросил он. — Те, кого печь обожгла. Или те, кто дрова подкинул. — И те, и другие, — вставил подмастерье. — В этот раз, говорят, там наверху много таких. На том балу. ГО‑ВО‑РЯТ, — он почти смаковал слово. — Что есть такая, что по балам ходит, руки всегда в перчатках, глаза чужие. Прачка на секунду задержала взгляд на перчатках Анны. — У вас тоже перчатки, мисс, — сказала она вроде бы шутя. Анна не убрала рук со стола. — Мороз, — просто ответила она. — Кожа не любит холод. Никто не засмеялся. Слова повисли, как клок пара. За прилавком Николай вытирал доску тряпкой и позволил себе одно короткое, внимательное движение глазами в её сторону. Не вмешался. Только отметил. — Ну… — водовоз крякнул, словно поднимая тяжёлую бочку. — Мне, честно, всё равно, ведьма там или нет. Хоть сто пусть будет. Лишь бы тот, кто огонь разводит, тоже когда‑нибудь над ним поплясал. — Так и будет, — неожиданно отозвался подмастерье. Глаза у него блеснули. — Не вечный у них уголь. — Уголь у них особенный, — снова язвительно сказала прачка. — Видала я их уголь. А нам — отбрасыши. Анна опустила глаза в псалтырь. Строки слились в замысловатый узор. Не богословие, а чьи‑то аккуратные расчёты. Слова внизу и слова наверху рифмовались слишком уж стройно. Слухам явно помогали. Кто‑то тщательно вычерчивал их, как рисунки на полях: одна страшная картинка для тех, кто живёт возле очага, другая — для тех, кто сидит под люстрой. Легенда о «ведьме с холодными руками» ложилась на чужие страхи и надежды точнее, чем случайная байка. Фигура была уже выведена на середину, и у этой фигуры сейчас от горячего чая отпотели ладони. *** К середине дня лавка постепенно опустела. Прачки ушли к реке, водовоз вышел к своим бочкам. Подмастерье исчез за дверью в заднюю комнату. У окна остались два старика с мутными глазами да мальчишка, свернувшийся у мешков и клюющий носом. Анна допила чай, отодвинула кружку и поднялась. Подошла к прилавку. — Ещё одну буханку, — сказала она по‑английски, слегка повысив голос. — Для соседей. Николай кивнул. Его глаза на секунду смягчились. — Соседям всегда, — ответил он по‑русски, почти домашним тоном. Он поставил перед ней вторую буханку — ржаную, тяжёлую, с трещинками по корке. Анна обхватила её обеими руками. Через перчатки всё равно пробилось тепло. — Я могу сама перенести, — сказала она. — Куда вы их обычно складываете? Он приподнял бровь, неуверенно улыбнулся краем рта. — Вон туда, в угол, — кивнул он за прилавок. — Только корзину сперва возьмите. А то набросают, потом по своим же буханкам и ездят. Анна обошла прилавок. Воздух рядом с печью был плотнее. Тепло здесь било по коже даже через ткань, будто держали лицо над открытым ртом железного ящика. Красный свет от углей ложился на щёки Николая, делая его черты резче, глаза — глубже. Внутри печи тлели тяжёлые пласты угля; там, где они трескались, пробивались тонкие, ослепительные полоски. Корка на свежем хлебе рядом трещала совсем тихо, но этот звук резал гораздо сильнее громкого треска дров. Анна ухватилась за край большой корзины. Необработанное дерево царапнуло по перчаткам, в ладони тут же отозвались шершавые волокна. Холод её пальцев столкнулся с горячей коркой, и это пересечение оказалось почти болезненным. — Осторожнее, мисс, — тихо сказал Николай, посмотрев, как она поднимает корзину. — Тут, если шаг не туда, рукав минимум подгорит. — Сколько лет вы у печи, — Анна поставила корзину ближе к стене, — а говорите так, будто сами только что подошли. Он хмыкнул коротко. — Кто у печи, тот каждый день первый, — сказал он. — Иначе перестанешь бояться и сгорит всё. Наступила короткая пауза. В ней свободно разместился бы любой вопрос. Анна не стала обходить вокруг. — Я слышала, — сказала она негромко, — что у моста лучше всего знают, что происходит на балах. И кто умирает на этих балах. Он не сразу ответил. Взял кочергу, чуть пошевелил угли. Железный стержень скользнул по кирпичу, сухо цокнул. — Кто хлеб печёт, — наконец произнёс он, — к тому новости сами прилипают. Люди приходят, рот открывают — ну и слова вместе высыпаются. — Слова бывают разными, — Анна положила ладонь на край стола, чувствуя шероховатость древесины сквозь перчатку. — Одни случились сами. Другие кто‑то мешал долго и тщательно. Николай поднял глаза. Взгляд у него был ровный, без суеты. — Мешал, — согласился он. — Если тесто не вымесить, оно поднимется, а потом всё равно по краям поползёт. Слухи, если их не лепить, точно так же — размазываются по всем. — Вчера, — Анна не моргнула, — в доме, где я живу, говорили о ведьме с холодными руками. С подробностями. Бал, лёд, перчатки. Это ваше тесто? Губы у него дёрнулись к одной стороне. — До вас уже дошло, — протянул он. — Быстро, значит, поднимается. — Кто месит? — спросила она. В этот момент дверь резко приоткрыли, в щель хлынул холод. С улицы донёсся голос мальчишки, радостно выкрикивающего заголовки свежей газеты. Пекарня чуть вздрогнула от этого порыва. Николай подошёл к двери, закрыл её плотнее, задвинул щеколду. Жар сразу стал ощутимее, пространство — теснее. — Я хлеб мешу, мисс, — сказал он, на секунду растянув английское слово. — Слухам тоже кто‑то нужен. Иначе правда, как мука, по всему полу растаскается, а толку мало. — Вы придумали ведьму? — спокойно спросила Анна. Он на секунду прищурился, потом перекинул вопрос обратно: — А вы как думаете? Вы ж не дурочка. Видите, где кто крутит. Внутри у неё чуть подкатило, как от добавленного неожиданно жара. Она не отводила глаз. — Думаю, — произнесла Анна медленно, — что кто‑то очень ловко взял то, что и так произошло, и разложил по местам. Одним — страшилку. Другим — угрозу. — Не совсем, — мягко возразил он. — Одним — надежду. Другим — напоминание. Он прислонил кочергу к стене. — Понимаете, мисс, есть наверху такие, кто считает, что весь город — их собственная печь, — сказал он ровно. — Что только они знают, сколько угля бросать, кого к огню подвинуть, кого на сырой пол. Тонкие у них игры. По кабинетам. — Фракции, — тихо подсказала Анна. — Можно и так сказать, — его плечи слегка дёрнулись. — Нам что «фракции», что «клубы», что «комитеты» — на вид одно и то же. Для нас это всё те, кто решает, кому гореть. Он перевёл взгляд на её перчатки и задержался. — А тут… — он чуть наклонил голову, — появился слух, что есть руки, от которых огонь тухнет. Эти слова задели её сильнее, чем прямой обвинительный оклик. Анна ещё крепче сжала пальцы в перчатках. — Слух может оказаться опаснее, чем сами руки, — сказала она. — Конечно, — без спора кивнул он. — Слух — он как запах хлеба. Доходит дальше, чем сама буханка. Он подошёл ближе, остановился на расстоянии, на котором можно поговорить, но не дотянуться. — Не бойтесь, мисс, — добавил он тихо. — Я знаю, что вы — человек. Не сказка. Она чуть вскинула подбородок. — Откуда такое уверенное знание? — Тот, кто сказка, — усмехнулся он коротко, — корзину сам не потащит. Для этого у него люди есть. Снизу, под полом, кто‑то двинул тяжёлый противень — звук прокатился, как глухой удар. В пекарне стало особенно тесно и жарко. — Зачем вам легенда обо мне? — наконец прямо спросила Анна. — Вы же понимаете, во что это может вывернуться. Для всех. — Понимаю, — на этот раз резко, по‑сибирски, перебил он. Лицо на секунду огрубело, словно его ударили ветром. — Я видел, как печь рушится. Не потому, что она старая, а потому, что кто‑то наверху реку по‑новому пустить захотел. Он помолчал, подбирая слова. — Но у нас выбор небольшой, — продолжил он уже спокойнее. — Мы огнём управлять не можем. Мы можем только сорвать им регулятор. — Не давать им быть единственными, кто решает, кому жарче? — тихо сказала Анна. — Во, — он коротко кивнул. — Для этого нам и нужен образ, который никто не держит в руках. — «Ведьма», — без оттенка произнесла Анна. — А по‑нашему — человек, который умеет сказать всем: «Нет», — тихо отозвался он. — Сразу. Без торга. Он позволил себе прямо и долго на неё посмотреть. — Видите ли, мисс, у этих фракций — свои игры. Они вас уже обсудили, можете не сомневаться. Каждый хочет сделать вас своим последним козырем. При слове «козырь» у неё в груди замерло. Документ в шкатулке вспыхнул в памяти. Чернила, печать, подпись. — Вы… в курсе? — спросила она. — Я в курсе, что такие, как вы, не с неба падают, — покачал он головой. — Но как вас делали — знать не хочу. Важно не это. Важно то, пойдёте ли вы по их дудке. Она молчала. В печи шорохнуло. Угольное облачко поднялось и тут же осело. В воздухе запахло чуть резче. — Чего вы хотите от меня? — осторожно спросила Анна. — Ничего хитрого, — он пожал плечами, будто говорил о цене на муку. — Просто, когда они начнут к вам приходить — с бумагами, клятвами, речами… чтобы каждому из них вы могли сказать: «Нет». Он поднял палец, словно отмечая момент. — Всем. Подряд. — Это изменит не только их игры, — тихо заметила Анна. — Они же не остановятся. Если я откажусь всем сразу, начнут… — Грызться, — подсказал он. — Так и задумано. В глазах его мелькнула жёсткая, ухватистая решимость. — Вы хотите столкнуть их лбами, — проговорила она. — Я хочу, чтобы то, чем нас жарят, наконец треснуло, — отозвался он. Голос был почти негромкий, но в нём пульсировал жар сильнее огня в печи. — Чтобы никому больше не позволяли решать, что «баланс важнее живых». Он поднял одну из буханок, как пример. — Смотрите, мисс. Хлеб либо поднимается, либо опадает. Но если годами печь его в одной и той же форме, по одному и тому же рецепту… — он лёгким движением смахнул крошки с корки, — в какой‑то момент форму надо выкинуть. По спине у неё прокатилась дрожь. Кулаки напряглись — внутри не было ярости, но появилась твёрдость. — А если вместе с формой сгорит половина города? — спросила Анна. Он посмотрел на неё по‑другому — устало, но без жалобы. — Половина уже гибнет, — сказал он тихо. — Только не там, где вы танцуете. А в подвалах, в сырости, в тумане, который нам специально наводят, чтобы их игры красивее смотрелись. Перед глазами мелькнули чёрдаки с промёрзшими стенами, влажные ступени к речке, люди, кашляющие в серой мгле. Не газетные картинки — то, что она видела сама. — Вы хотите сделать меня символом, — наконец сказала она. — Даже если я ничего не делаю. — Особенно если, — поправил он. — Если вы откажетесь делать. Слова легли тяжёлым грузом. Жар от печи давил с одной стороны. С другой — холодный смысл его просьбы. Ни одна фракция ещё не подошла к ней с прямым предложением. Этот пекарь стал первым — только просил не действия, а отказа. Отказа всем. У неё слегка закружилась голова. Внутри что‑то потянулось вниз, как бы проваливаясь. Она опёрлась ладонью о стол, чувствуя его тёплую поверхность через ткань. — Сядьте, — коротко сказал Николай. — Вид у вас сейчас как у теста, которое забыли вовремя вынуть. — Со мной всё в порядке, — попыталась возразить Анна. Ноги сделали шаг назад, но стали ватными. Мир на секунду поплыл, словно тепловые волны от печи ожили. Николай успел ухватить её за локоть — через ткань рукава. Кожа к коже не коснулась, но она всё равно инстинктивно дёрнулась. — Спокойно, мисс, — его голос стал мягче. — Я любитель хлеба, а не людей. Печь вас не собираюсь. *** Лестница в мансарду была крутой и узкой. Доски поскрипывали под ногами, воздух вверх шёл тёплый и влажный, поднимая с собой запах хлеба, кипятка и старой штукатурки. На повороте стену кто‑то задевал десятки раз в день — там доски потемнели и стали гладкими. Комната наверху оказалась маленькой. Потолок низкий, скат уходил почти к полу. В крошечном оконце лёд выступил и снаружи, и изнутри, фасетками рассеивая свет. Дневной свет превращался в мягкое серое сияние, без резких линий. Воздух здесь был густой, тёплый, влажный. Пахло сырым полотном, которое развесили сушиться, старой копотью и мягким хлебным духом, в котором уже не чувствовалась угольная резкость. В углу стояло кресло с продавленной подушкой, обивка на подлокотниках потёрта до нитей. Рядом — маленький столик. На нём жестяная коробка с чаем, грубая кружка, нож и кусок сахара, отпиленный неровным квадратом. — Садитесь, — сказал Николай. — Печь внизу без вас не обидится. Обещаю. Анна помедлила. В тесной комнате любое движение становилось заметным. Лишний жест — и конфигурация между ними менялась. Но голова всё ещё тяжело гудела, ноги казались ненадёжными. — На минуту, — сказала она. Голос прозвучал спокойнее, чем она думала. Кресло встретило её мягким, чуть пружинящим провалом. Спина в него вошла, как в чужую ладонь. Капот она не сняла, только чуть ослабила завязки под горлом. На плечи лёг шерстяной плед — тяжёлый, грубый, с жёсткими волокнами. Ткань шуршала и кололась, но эта тяжесть странным образом успокаивала, прижимала её к месту. — Я не… — начала было Анна. — Знаю, — Николай сел на табурет у двери, оставив между ними расстояние. — Вы не любите, когда к вам лезут. Она перевела взгляд на него. — Много слышите, — сказала она. — Работа такая, — пожал он плечами. — Но не всё же. Про ваши руки, например, говорят разное. Тепло от пледа аккуратно ползло вниз, к шее, к лопаткам. На коленях возникла кружка с чаем — он налил, не спрашивая. Тонкая струйка пара поднялась к лицу. Запах был простой: крепкий черный чай, с лёгкой тенью травы. Анна обхватила кружку двумя ладонями. Керамика обжигала, пальцы покалывало, потом они начали медленно отогреваться. Ощущение возвращалось, как после долгого онемения. — Что именно говорят? — спросила она. — Одни — что вы душите, — ответил он без обиняков. — Другие — что лечите. Третьи — что вы только смотрите, а дальше люди сами падают. От страху. Уголок её губ дёрнулся. — Забавный выбор, — произнесла она. — Людям нужно хоть какое‑то объяснение, — он откинулся спиной к стене. Доски заскрипели. — Сейчас они как тесто без формы. Лезут во все стороны. — Вы опять про печи, — перебила Анна. — Вам это никогда не надоедает? Он усмехнулся. — У каждого свой язык, мисс, — спокойно сказал Николай. — У господ наверху — балансы, стихии, комитеты. У меня — печи и хлеб. Он задумался на секунду. — Только вы одно не путайте, — продолжил он. — Я не собираюсь вас… — он поискал слово, — подложить в огонь вместо чужих. Не моя это радость. — Звучит обнадёживающе, — сухо сказала Анна. На губах мелькнула слабая, но живая улыбка — будто мышцы давно забыли это движение. — Я хочу, чтобы вы помнили, — проговорил он медленнее, — что у вас есть право не быть ничьим инструментом. Ни их, ни нашим. Взгляд у него опустился на её перчатки. — И право самому решать, кого касаться, а кого нет. Анна посмотрела в кружку. На поверхности чая колыхалось мутное отражение окна и тёмные полосы пледа. Собственное лицо почти не различалось. — Вы говорите «нашими», — тихо сказала она. — У вас они есть так же, как у них есть фракции. — Есть, — без лишних слов согласился он. — У нас тоже свои люди. Свои договорённости. Только не такие блестящие и не в замше. — И вы хотите, чтобы я… пошла за вами? — прямо спросила она. — Нет, — он посмотрел на неё серьёзно, без привычной усмешки. — Вот это как раз нам ни к чему. Она чуть наклонила голову. — Только что вы говорили, что вам нужна фигура, которая никому не подчиняется. — Нам не нужна ведьма, которая выполняет наши приказы, — перебил он мягко, но жёстко. — Нам нужна та, которая вообще никому не служит. Тогда у господ сверху дыхание собьётся. — А у вас? — спросила она. — А мы… — он на миг замолчал, — будем смотреть, как они друг друга грызут. Может, кто‑нибудь и себе зубы обломает. Тишина ненадолго накрыла комнату. Снизу доносился гул — лопатой шевелили уголь, кто‑то позвал ребёнка. — Вы не боитесь, что, когда всё треснет, вас самих этим жаром смоет? — спросила Анна. — Боюсь, — спокойно признался он. — Но жить, как сейчас, — тоже, знаешь ли, не подарок. Он слегка усмехнулся: — Жизнь без дрожжей не поднимается, мисс. Надо что‑то бросить, чтобы хоть что‑то изменилось. — И вы бросаете меня, — тихо сказала она. — Я бросаю слух, — покачал он головой. — А вы сами решите, кем быть — человеком или вывеской. Анна опустила взгляд на свои руки. Перчатки всё ещё были на месте, чёрная ткань выделялась на грубом пледе. Иногда ей казалось, что кожа под ними чужая, как если бы ей надели новые, ещё не разношенные перчатки и сказали: «Это теперь твои». — Если я скажу всем «нет», — произнесла она медленно, — вы получите, чего хотите. Их игры полетят. — Может быть, — кивнул он. — Если я скажу кому‑то «да»… — продолжила Анна. — Тогда вы станете их, — ровно закончил он. Цена выстраивалась перед ней чётко. Любой выбор тянул за собой цепочку — чужие жизни, чужие решения, чужие трупы. Она сделала маленький глоток чая. Сахар, растворённый в воде, неожиданно сильно ударил по вкусу. Сладость показалась почти неприличной роскошью на фоне их разговоров. — А если я стану вашей? — спросила она, чуть подняв бровь. — Тогда вы нас тоже предадите, — спокойно ответил он. — И будете просто ещё одной фракцией. Он перевёл взгляд на окно. Сквозь лёд снаружи ничего не было видно, только белое пятно света. — Не делайте этого, мисс, — тихо добавил он. — Ни для кого. В его голосе впервые за всё время прозвучала почти личная, тёплая забота — неровная, как у человека, который к такому тону не привык. — У такого человека, как вы, — он поискал слово, — должно быть право иногда просто сидеть в кресле и пить чай. Всё. Анна опустила голову. Эта мысль показалась ей чужой. В её жизни всё обычно измерялось в другом — кому и чем она обязана, кому что должна, кого нельзя разочаровать, на кого нельзя взглянуть слишком долго. Никаких «должно» в её пользу. Плед сильно давил на плечи, но вместе с этим удерживал, не давал снова взлететь вверх в привычное напряжение. Спина постепенно расслабилась, она впервые за много дней позволила себе не держать осанку идеально ровной. — Вы сейчас говорите это… — она подняла глаза, — как человек или как… должность? Он ухмыльнулся. — У меня должность одна — пекарь, — ответил он. — Всё остальное — вы мне сами придумали. — И координатор, — не отступила Анна. — Это вы сказали, — усмешка чуть поблёкла. — Я просто знаю, где какие ходы. Он замолчал, прислушиваясь. Снизу прозвучал другой голос — твёрдый, обученный, с английской интонацией: — Простите, сэр, сюда не заходила русская гувернантка? Невысокая, в сером платье. Анна невольно вздрогнула. Никто, кроме Эдварда, не говорил «гувернантка» именно так. Николай взглянул на лестницу, потом — на неё. — Вас ищут, — тихо сказал он. — Мистер Фэрбёрн, — констатировала Анна. — Ваш… — он приподнял бровь, — союзник? — Полиция, — коротко бросила она. — Тем более, — усмехнулся он. — Пусть не думает, что мы вас тут заперли. Он поднялся. — Я мальчишке скажу, что вы сейчас спуститесь, — добавил он. — Пусть знает: вы ходите не совсем одна. Внизу голос Эдварда прозвучал снова — на этот раз по‑русски, сбивчиво: — Русская… гувернантка… был здесь? Анна впервые за этот день тихо улыбнулась. Смешно, и странно тепло. — Идите, мисс, — сказал Николай. — И помните: никому не давайте своё «да» заранее. Она поднялась. Плед всё ещё лежал у неё на плечах, тяжело, но надёжно. Анна потянулась снять его, вернуть. Николай жестом остановил её. — Оставьте, — сказал он. — На улице холод. — Тогда это… долг, — заметила она. — Нет, — он покачал головой. — Это хлеб. Его не возвращают. Его доедают. *** Холод на улице ударил по лицу резче, чем в первый раз. После тёплого воздуха мансарды он ощущался как резкий щелчок. Ветер пахнул угольной гарью, рыбной тухлятиной из соседней лавки, мокрым камнем мостовой. Снег под ногами превратился в грязный, почти чёрный месив. Вода тут же пробилась сквозь кожу ботинок, холодная влага поползла к ступням. Перед пекарней толпились несколько женщин с корзинами. Мальчишка продавал газеты, выкрикивая что‑то про «морозный бал» и «таинственную смерть». Чуть в стороне стоял высокий мужчина в тёмном пальто. Эдвард Джеймс Фэрбёрн выделялся здесь даже без движения. Линия плеча, отточенный подбородок, рука с перчаткой, в которой он держал шляпу. На висках снег лёг тонкой белой присыпкой. При виде Анны лицо его чуть смягчилось, но почти сразу в уголках губ появилась привычная ироничная складка. — Мисс Коробова, — сказал он по‑русски, от чёткой артикуляции слова прозвучали немного чужеродно. — Я правильно понял, вы решили сменить бальный зал на пекарню? Несколько женщин рядом повернули головы. Одна наклонилась к другой и шепнула, не особо заботясь о тишине: — Эта. Ведьма. Слово ударило по Анне, словно мелкий камешек в висок. Эдвард тоже услышал. Его глаза на секунду сузились. Он повернулся к женщинам, наклонился чуть вперёд — жест вежливый, но в голосе появилась холодная сталь. — Мисс Коробова — уважаемая леди, — сказал он по‑английски достаточно громко, чтобы услышали все вокруг. — И официальный консультант полиции. Если вам хочется обсуждать ведьм — это к вашему священнику. Фраза прозвучала безупречно, как из учебника. Но за ней шёл понятный подтекст: «Не трогайте». Женщины замялись. Одна уткнулась в свою корзину, другая демонстративно отвернулась, глядя на стену пекарни, будто там вдруг появилась вывеска. Анна ощутила под пледом странное тепло. Не только от шерсти. От его громко озвученного «уважаемая». Эдвард повернулся к ней. — Позвольте, — он протянул руку. Жест показался почти нелепо рыцарским на грязной улице, среди мокрого снега и запаха рыбы. Анна замялась. Плед на плечах, перчатки, толпа, глаза. Но он не опустил руку. И не сделал вид, что передумал. — Я обещал вашему дому, — спокойно добавил он, — что вы не будете ходить по лавкам одна. Анна положила свою ладонь не на ладонь, а чуть выше — на ткань его рукава, ближе к запястью. Кожа к коже не коснулась. Но движение прозвучало как вызов всем, кто сейчас видел это. Сбоку кто‑то прошептал: — Видала? Ведьма и с полицейским… Эдвард не повёл и бровью. — Вы ведь за хлебом, а не за заговором? — негромко спросил он, когда они двинулись вдоль улицы. В голосе лёгкая насмешка, в глазах — напротив, внимательность. — Иногда одно прилипает к другому, — ответила Анна. Он негромко фыркнул — короткий звук, в котором было больше усталости, чем смеха. — Вы бледны, — сказал он уже тише. — Я правильно понимаю, что пекарня оставляет меньше сил, чем бал? — Пекарня честнее, — возразила она. — Там хотя бы видно, где жар. Он кивнул, словно это был кусок информации, который надо запомнить. — Что вы узнали? — спросил он. Ответ можно было бы выложить просто: пекарь связан, слухи идут отсюда. Но перед глазами стояло лицо Николая, уставшее и ровное, плед на её плечах, его «мы тоже люди». Этот кусок тепла на плечах был сейчас тяжёлым, как реальный долг. — Что люди внизу видят те же беды, — сказала Анна. — Только с другого конца. И боль у них настоящая. — Это я и без хлеба знал, — сухо заметил Эдвард. — И ещё… — Анна подбирала слова, как ключи к замку. — Смех над слухами иногда опаснее, чем сами слухи. Он повернул голову, прищурился, пытаясь счесть недосказанное. — Иными словами, — медленно произнёс он, — конкретных имён вы не услышали? Анна взглянула на него прямо. — Мистер Фэрбёрн, — тихо сказала она, — вы сейчас спрашиваете меня как инспектор или как человек? Он чуть качнул головой. — Разница есть? — спросил он. — Для ответа — есть, — без улыбки ответила она. Он выдохнул, коротко, и на секунду прикрыл глаза. — Как человек… — начал он, — я, признаюсь, очень не рад тому, что вас могут использовать. — Меня уже используют, — спокойно отозвалась Анна. — В том числе и вы. Челюсти у него напряглись. Он не стал спорить. — Как инспектор, — продолжил он уже сухо, — я должен знать, кто подталкивает город к панике. Анна на полшага замедлила шаг — так, чтобы ему пришлось чуть притормозить тоже. Она всё ещё держалась за его рукав. — Тогда как инспектору, — сказала она, — я скажу: внизу вслух произносят то, о чём наверху предпочитают молчать. И пока наверху сдувают лёд со столов, внизу считают могилы. Он очень аккуратно выругался по‑английски, почти под нос. — Это вы сейчас уходите от ответа? — спросил он. — Или это полный ответ? — Это я выбираю, кому и что говорить, — сказала Анна. Пауза между ними натянулась. Потом он кивнул — так же, как кивает, подписывая неудобный протокол, который отменить не может. — Я всё равно продолжу копать, — сказал он мягче. — Копайте, — тихо ответила она. — Только не лопатой по тем, кто и так внизу. Он фыркнул, но уголки глаз чуть смягчились. — Значит, — подытожил Эдвард, — я правильно понял: пока что вы не собираетесь повторять мне слова пекаря? — Правильно, — сказала Анна. — И правильно ли я понял, — он чуть наклонил голову, — что вы всё ещё по мою сторону, а не против? Она позволила себе еле заметную, но настоящую улыбку. — Пока вы не попросите меня коснуться кого‑то по вашему приказу, — произнесла она, — мы по одну сторону. Он кивнул серьёзно. — Не попрошу, — сказал он. — Никакого «коснётся этого, мисс Коробова». Фраза прозвучала как внутреннее обещание, которое он дал не только ей, но и себе. *** Дом леди встретил их другим теплом. Не печным, а аккуратно разложенным. Воздух пах политурой на мебели, свечным воском и лёгким привкусом подгоревшей сдобы с кухни. В дальнем коридоре шуршали шёлковые юбки, слышался приглушённый смех. Лондон снова складывался в аккуратный салон, где всё лишнее прячется за дверями, а печи закрыты экраном. У парадного крыльца Эдвард остановился. — Мисс Коробова, — сказал он уже по‑английски, с идеальной вежливостью, — постарайтесь сегодня хотя бы немного отдохнуть. Она кивнула ему с той же отточенной учтивостью. — Вы тоже, мистер Фэрбёрн. Взгляд, который они обменяли, был длиннее и честнее формальных фраз. Под ними лежал другой вопрос: «Сколько ещё мы будем держаться за одну линию?» Дверь за ним закрылась. В холле уже стояла домоправительница — руки сцеплены, лицо вытянуто. — Вы задержались, — сказала она. В голосе — укор, но не грубость. Анна подняла корзину с хлебом. — В пекарне была очередь, — ответила она ровно. Хлеб в корзине пах сильно. Этот запах здесь, среди полированного дерева и ковров, казался слишком простым, почти вызывающим. — В городе неспокойно, — повторила домоправительница. — Глупые истории. Всякая чернь… — Да, — мягко перебила её Анна. — Глупые истории. — Вы ничего… странного не слышали? — домоправительница прищурилась, ищущим взглядом скользнув по её лицу. Анна сделала вид, что задумалась на секунду. — Только жалобы на мороз и цену угля, — сказала она. — Ничего, что должно тревожить миледи. Домоправительница выдохнула с облегчением, чуть расслабив плечи. — Очень хорошо, — произнесла она. — Мы не должны поддаваться панике. Анна прошла мимо. Плед под пальто тихо шуршал. В вылизанном холле его шерстяная тяжесть казалась чужеродной. Как кусок чужой стены в идеально выстроенном доме. *** В своей маленькой комнате Анна не стала зажигать свечу. Серый свет пробивался сквозь ледяные узоры на стекле и разбивался на пятна. Тени от мебели ложились мягко, без резких контуров. Она села на край кровати, не снимая пледа. Некоторое время просто сидела, чувствуя, как тяжесть на плечах давит вниз, к матрасу. Потом медленно сняла капот, аккуратно повесила на спинку стула. Ладони под перчатками были красными, словно обожжёнными. За день они слишком долго вцеплялись — в корзину, в край стола в пекарне, в ткань рукава Эдварда. Суставы ныли. Анна осторожно стянула перчатки. Кожа под ними была бледной, почти прозрачной на фоне тёмной шерсти пледа. Жилы проступали тонкими линиями. Пальцы она разогнула и несколько секунд просто смотрела на них. Каждый палец, каждая линия ладони сейчас казались ей отдельными фигурами, которыми кто‑то намеревался играть. Один неверный жест — и их превратят в оружие или оправдание. Она потянулась к шкатулке, стоявшей на столике. Крышка была холодной, гладкой. Пальцы легли на неё, задержались. Документ внутри — тонкая бумага, которая могла изменить чью‑то войну. «Последний аргумент». Сухоруков говорил: «Скажите всем “нет”». Эдвард произнёс своё короткое «Не попрошу». Фракции наверху тянули к ней каждый свои невидимые нитки. Внизу люди лепили из неё сказку, которой можно напугать или утешить. Город вокруг жил, как огромная печь. Один огонь горел наверху — под люстрами, в каминах клубов и гостиных. Другой — внизу, в подвалах, в таких печах, как у Николая. Между ними, на промежуточной высоте, ходили её руки — маленький огонёк, который каждый считал своим правом. Анна подтянула ноги на кровать, поджала их к себе. Накинула сверху свой домашний плед, поверх него — чужой, хлебный. Тепло стало почти лишним, непривычным. Как будто её вдруг опустили в воду после долгого стояния на морозе. Потолок казался ближе, чем обычно. Воздух чуть давил, опускаясь вместе с сумерками. Она лежала, смотрела в темнеющий угол и думала о странно простом. Можно ли прожить в городе‑печи и не подталкивать туда никого — ни врагов, ни знакомых, ни любимых? Сказать «нет» всем сразу — наверху, внизу, рядом. Не касаться по приказу. Только по собственному решению. Но если такой отказ сорвёт с чьих‑то рук рычаги, которые всё ещё регулируют чужой огонь? Если печь, оставшись без них, взорвётся, и пламя пройдёт по всем улицам сразу? Её руки лежали на пледе, открытые, безоружные. Ни ледяные, ни горячие — просто её. Анна смотрела на них и не знала, чем они станут в тот момент, когда кто‑то сделает следующий ход к ней. Фигуры ещё стояли на своих местах. Но с какой стороны прилетит первый удар — сверху или снизу — зависело от замка, который пока что никто до конца не провернул.