— Вы слышали? — шёпот в душной гостиной разошёлся сразу в нескольких углах. Анна подняла голову от пялец, хотя и так почти не глядела на стежки. Цветные нити путались в пальцах, цеплялись за шершавые кончики лайковых перчаток. Над низким столиком тихо шипел самовар, пар смешивал запах крепкого чая с корицей, пригоревшей на тостах. Воздух стоял горячий, вязкий, будто в русской кухне перед праздником, только вместо хлеба здесь поднимались разговоры. На внутренней стороне окон лежал тонкий иней; стекло побелело кружевом, серебристым даже в сером утреннем свете. Анна машинально коснулась рамы пальцами, почувствовала сквозь перчатку сухой, жгучий холод. Там, за стеклом, дышал Лондон с его льдом и сыростью, а дом леди был натоплен, будто печь, под которую не жалели дров. — От чего умер, вы говорите? — голос леди прорезал шёпот, не повышаясь, но сразу беря власть. Шёлковые юбки шуршали, когда она чуть подалась вперёд на диване. — Утонул? В собственной спальне? Анна опустила ресницы, будто её занимал новый стежок. В ухо бил ровный, раздражающий звон ложечки о фарфор: леди помешивала чай слишком долго, пока сахар окончательно не исчез в глубине чашки. Лимонная корка пахнула свежей горечью, перебивая пряную сладость. За плечом леди две кузины переглянулись, тоненько хихикнули, но смех тут же сбился, будто кто-то незримый перехватил его. — Так говорят, миледи, — ответила одна из дам, пожилая, с красным носом, блестевшим после недавней простуды. Голос у неё дрогнул, словно фитиль при редком сквозняке. — Сухо, тепло… а его нашли… ну… синим. И губы… простите. У Анны дернулся палец, нитка выскользнула и повисла. Синий. Перед глазами, поверх гостиной, мелькнул другой цвет — жёлтый света под потолком, побелённые стены, грязноватые простыни. В нос ударила кислая хлорка и влажное больничное тепло. Дарья, влажный хрип, рваный воздух в груди. Анна глубже вдохнула аромат чая с корицей; пряность почти больно полоснула по языку, отодвигая металлический привкус памяти. «Утонул в сухой комнате», — повторила она по-английски, медленно, как чужую диктовку. Drowned in a dry room. Слова легли внутри ровно, но не по размеру, как тяжёлое тесто, которое не поднялось. — Пустяки, слухи, — сказала леди. Она нервно пригладила складку на шёлковом платье, шуршание ткани резануло по слуху. — В Лондоне сейчас всё, что угодно, назовут наказанием небес. То мороз, то туман, то… синюшный покойник. Вчерашний бал, этот… — ложечка замерла у края чашки, — несчастный случай. Нельзя же в каждом чихе видеть конец света. Анна проколола ткань слишком близко к краю и уколола палец. Боль была тупой, мгновенной, ощутимой даже через лайк. Она по привычке потянула руку к губам, остановилась посередине и опустила кисть на колени. У камина тихо потрескивали поленья, восковой запах свечей тянулся к потолку узким слоем дыма. — Миледи, — она подняла глаза, когда шёпот вокруг чуть спал. — Если позволите… Этот господин… он вам знаком? Леди перевела на неё взгляд, тяжёлый, изучающий. В тишине послышался тихий хруст досок под креслом у окна, кто-то неловко пошевелился. От лакея у двери тянуло сырой шерстью и мокрыми шинелями, напоминая, что за стенами — грязный лёд и невидимый дождь. — Какое вам дело, Анна Михайловна? — лёгкая, почти лениво-покровительственная улыбка едва тронула её губы, но не коснулась глаз. — Мы не за тем вас привезли в Англию, чтобы вы собирали городские сплетни. — Я думаю о том, что скажут, — Анна удержала голос мягким, чуть виноватым. Пальцы снова пошли по ткани, будто разговор её занимал меньше, чем вышивка. — Русский дом. Две смерти, milady, почти подряд, и оба раза мы рядом. Люди любят связывать явления, даже там, где причин нет. Это может… коснуться вашей репутации. Слово она произнесла с легким английским оттенком: re-pew-ta-shion. Звук щёлкнул в воздухе, чужой и гладкий. Одна из кузин едва заметно хмыкнула, тут же прикрыв рот платком, будто кашлянула. Леди поставила чашку. Фарфор глухо ударился о блюдце. С лёгким движением её руки поднялся тонкий шлейф французских духов — пудровый, сладковатый, тяжёлый. — Вы за мою репутацию или за что-то ещё печётесь, Анна Михайловна? — она чуть наклонила голову, прищурившись. — Глаза у вас сегодня слишком живые. Я помню, как вы вчера «смотрели». Вчера. Ледяной ожог на груди умершего на балу. Острота запаха, похожего на воздух после грозы. Тёмный водяной круг на пальце виконта. Образы вспыхнули, и Анна ощутила, как внутри что‑то упёрлось в привычную жёсткую заслонку. — За ваше имя, миледи, — Анна снова уткнулась взглядом в ткань. — И… за имя дома, где нашли беднягу. Вы ведь знакомы с его вдовой? Если вы проявите участие — это воспримут правильно. Если я останусь рядом, то… — она выждала удар сердца, слыша, как где-то в коридоре хлопнула дверь, — смогу отговорить кого‑нибудь от лишних подробностей. Лишних красок. Вы же знаете, как я не люблю… драматических описаний. Леди молчала. В углу снова пробежал шёпот, сухой, рассыпающийся, как лёгкий треск дров в камине. На каминной полке стояла стеклянная ваза с водой — прозрачная среди тяжёлых тканей. Анна заметила, как поверхность воды чуть дрогнула, едва-едва, хотя окна были закрыты и никто не проходил мимо. Она отметила это движение, как галочку на полях. — Вы хотите поехать туда? — спросила леди наконец. В голосе проскользнула металлическая нота. — Не одна, миледи. С одной из ваших родственниц, — Анна позволила себе поднять взгляд и встретить её глаза. В их глубине темнела усталость, а не гнев. — Так будет decorous. Благопристойно. И ненадолго. Мне показалось, что мистер Фэрбёрн вчера… — она чуть запнулась, будто подбирая приличные слова, — ожидал, что я буду внимательна к подобным совпадениям. Имя инспектора прозвучало, как кусок угля, брошенный в уже горячий очаг. Леди моргнула. Уголки её рта на миг дёрнулись. — Полицейские, — она снова подняла чашку, но к чаю не притронулась, только поднесла к лицу, вдыхая аромат. — Они любят, когда женщины «внимательны». Вы слишком всерьёз восприняли его просьбу. Он чиновник, Анна. Сегодня ему интересно одно, завтра другое. Вы же не хотите остаться без места из‑за чужого внимания? Слово «место» прозвучало особенно тяжело. Под корсетом у Анны дыхание чуть сбилось, ребра словно стянула невидимая лента. Тёплый домашний запах корицы и табака вдруг стал как-то густо-плотен, стены придвинулись ближе, кресла с мягкой обивкой начали походить на жаркие бортики противня. — Я не позволю себе ничего, что поставило бы под сомнение ваше благоразумие, миледи, — она выговорила каждое слово чётко. — Я буду лишь русской компаньонкой, любопытной, но скромной. И если мне удастся узнать что‑нибудь, полезное и полиции, и вам… разве это повредит? Леди провела коротким ногтем по краю чашки. Фарфор тихо зазвенел. Лимонный запах стал резче, словно она с силой сжала корку. — Вы слишком многое хотите соединить, Анна, — она вздохнула неглубоко. — Полицию, моё имя, чужую смерть… свои странные наблюдения. Лондон не любит такой самодеятельности. Здесь всё разложено. Чай к чаю, траур к трауру. В камине громче затрещала смолистая щепка, тёплый дымок толчком ударил в ноздри. Тепло от огня поднималось снизу, к щиколоткам, пробиралось под шерстяную юбку. Внизу — жар, под потолком — ещё холодный воздух. Чужой, английский, но выстроенный как в русской избе. — Но раз вы так настаиваете… — леди поставила чашку и чуть повела пальцами, зовя лакея. — Джейн поедет. Ей всё равно скучно. Вы составите ей компанию, Анна Михайловна. И помните: вы там не моя представительница. Вы — просто тень при скучающей родственнице. Никаких разговоров с полицией без моего ведома. Лакей наклонился. От влажного сукна его фрака пахнуло улицей и лошадьми. Анна опустила взгляд, пряча короткую вспышку облегчения. Тяжесть в груди сдвинулась, как тесто, которое всё‑таки взялось подниматься под тяжёлой крышкой. — Разумеется, миледи, — сказала она. — Я — ваша тень. *** Карета покачивалась, отзываясь в спине глухими ударами. Колёса цеплялись за каждую неровность мостовой, стук шёл ровным ритмом, как работающий механизм. Анна плечом упиралась в обитую тёмным сукном стенку, чувствовала шершавую ткань через плащ. В тесном пространстве стоял запах нагретой шерсти; шубка Джейн пахла нафталином, лавандой и чем‑то аптечным, чуть кислым. За замутнённым инеем стеклом тянулся серый туман, густой, плотный. Он слепился с дымом каминов, чёрными хвостами, тянущимися из труб. Весь город казался розданным по огромным топкам: где‑то жарко, но в углах по‑прежнему сыро и промозгло. На булыжниках тускло блестели пятна льда. Карета скрипела на поворотах, тяжело перешагивая через старые выбоины. — Представляете, Анна, — Джейн поправила меховую муфту, мягкий ворс коснулся рукава Анны, — говорят, его нашли на кровати, а он весь… — она поискала слово и, найдя нужное, присвистнула, — разбухший. Слуги кричали, что вода, мол, нечистая. Как там у вас говорят? Нечистый попрыгал? От её смеха аромат лаванды стал назойливым. Анна прикусила язык, удерживая поправку. «Нечистая вода» дома значила бы совсем другое — кресты над дверями, снятые с петель входы, торопливые молитвы. Здесь это становилось темой для шутки. — Нечистая сила, — тихо сказала она. Влажный воздух внутри кареты при каждом вдохе чуть мутнел возле губ, но до парового облачка дело не доходило. — У нас так говорят. — Вот, вот! — Джейн щёлкнула пальцами внутри муфты, мех шурша ответил. — Нечистая сила. А у нас говорят, что вода в Лондоне тоже… — она понизила голос, хотя кроме кучера их никто не слушал, — не совсем чиста. Не в смысле грязная, а… ну вы понимаете. Эти клубы, общества… мой брат уверяет, что у воды есть свои… patrons. Покровители. Они там пьют, клянутся, и всё вокруг течёт по их воле. Слова Джейн прозвучали вполшутку, но в Анне они сели тяжело. Покровители воды. В памяти сразу всплыл перстень виконта — сапфировая капля в оправе волн. — Ваш брат состоит в таком клубе? — Анна дала вопросу лёгкий любопытный оттенок, чуть наклонила голову. От движения кареты шляпка качнулась, шпильки не очень приятно укололи кожу головы. — Не‑ет, слава Богу, — Джейн фыркнула, помада слегка отпечаталась на зубах. — Он бы и рад, но его туда не зовут. Ну да Бог с ними. Я только… — она ещё сильнее понизила голос, — слышала, что в доме мистера Картрайта, куда мы едем, иногда собирались такие господа. Говорят, он orator, красиво говорит о равновесии… чего‑то. Воды, земли, я не вникала. Скучища. Но теперь, когда он утонул без воды… — она театрально вздохнула, слегка толкнув муфтой колено Анны, — ну скажите, это почти поучительно. Слово неприятно отозвалось. Анна отвернулась к окну. Сквозь стекло мелькнули тёмные фасады, обледенелые ступеньки, слуга, высыпающий песок на тротуар. Мальчишка у ближайшей двери кашлянул так, что его согнуло пополам, сухой надрывный звук прорезал уличный шум. — И всё же, — Анна вернула взгляд к спутнице, — как именно его нашли? Вы говорили о криках. — О да, это ужасно интересно! — Джейн оживилась, щёки её порозовели, запах духов усилился. — У него был дурацкий обычай — каждое утро ставить в коридор стакан воды. Он уверял, что день следует начинать с воды, а не с чая. И вот стакана нет. Слуги подождали, постучали — тишина. Вошли… и всё. Анна представила ровный, аккуратный коридор, двери, одинаковые, как стежки, и одно отсутствие — невынесенный стакан. Бытовой сигнал, по которому вся жизнь сверяется, как хозяйка сверяет тесто с часами. — Вы видели его при жизни? — спросила она. — Пару раз, — Джейн пожала плечами, сукно плаща тихо затрещало. — Высокий, страшно скучный, холостяк. Бесконечно тараторил о благотворительности и канализации. Всё о воде. Куда её девать, откуда привести. Жених для водосточной трубы. Мама считала его перспективным, если он научится шутить, но я… — она скорчила гримаску, — я бы лучше за молочника вышла. Там хоть молоко. Анна чуть улыбнулась. Слово «молоко» вытащило из памяти тёплый запах родного дома: парное, с пенкой, и печь рядом. Здесь воздух держал лаванду, шерсть и гарь от ближайшей улицы. Город под колёсами дробно стучал, как один большой механизм, и в этот стук вплетались свежие смерти, ломая привычный ритм. — А вода? — она не повышала голос. — Говорят, когда его нашли, всё было мокро? — Вот в том‑то и странность, — Джейн посерьёзнела. — Слуги клянутся, что постель сухая. Пол сухой. Окна закрыты. Только он… как из Темзы вынутый. И запах… один мальчишка сказал, что пахло рекой. Но ему рот заткнули. Потому что это дурной знак. Вода, мол, сама пришла. Между лопатками у Анны возникла плотная, тяжёлая холодная точка. Обрывочные сведения ложились на то, что она уже знала. Вода, которая приходит сама. Сухой тонущий. Люди, служащие Воде, не любили действовать без свидетелей, но могли и сделать исключение. — Бедная вдова, — сказала она, заполняя паузу. — Ей, наверное, сейчас тяжело. Ей полезно будет увидеть знакомые лица. — Несомненно, — кивнула Джейн, и в голосе зазвенел азарт сплетницы. — И она будет благодарна, если мы поможем ей… сгладить лишние подробности. Не дать расползаться этим… речкам. Анна кивнула. Внутри уже складывался план. Ей нужно было попасть к телу до того, как его «подготовят к приличиям». *** Дом мистера Картрайта оказался ровным, кирпичным, без лишнего блеска. Фасад обтянуло тонкой коркой инея, кирпич поблёскивал тускло. Кованые перила лестницы казались влажными, хотя снега не было. Поднимаясь, Анна ощутила на рукавах пальто оседающую водяную пыль — не туман с улицы, а более тяжёлую сырость. Внутри воздух резко сменился. Он был сухим на вдох, но в глубине прятал запах сырости, будто где-то в стенах лежали забытые мешки мокрого зерна. В прихожей пахло снятыми ботинками слуг, воском и тоном речной тины. Звуки шагов по доскам глухо тонули в пустоте; ковров было меньше, чем в доме леди, пол поддавался и будто жил своей жизнью. — Мисс Джейн, — к ним вышел домашний, мужчина средних лет с покрасневшими от бессонницы глазами. От него пахло потом, дешёвым одеколоном и слабым алкоголем. — Миссис Картрайт благодарит за визит… но сейчас она очень… — он на секунду запнулся, — расстроена. — Мы только на минуту, — Джейн слегка взмахнула кружевным платком, от него пахнуло мятой. — Это моя русская подруга, мисс Коробова. Она очень… благочестива. Молится красиво. Может… — Джейн повернула голову к Анне, — прочесть что‑нибудь над телом. У них в России так делают, правда, Анна? Анна кивнула, слушая дом. Где‑то наверху тонко скрипнула дверь. Доносился приглушённый женский плач — долгий, вымотанный. И поверх — одинокий звук капли. Кап. Пауза. Кап. — Разумеется, — сказала она. — Мы не будем нарушать порядок. Мужчина повёл плечами, словно в спине у него что‑то стыло. От него запахнуло спиртом сильнее, видно, он уже «успокаивал нервы». — Врач ещё наверху, — сказал он. — Но если вы ненадолго… Я попрошу служанку провести. Служанка, молодая, с опухшими от слёз глазами, вышла, вытирая передник сухими руками. От неё тянуло луком и картофелем, тёплым воздухом кухни. Она посмотрела на Анну настороженно и тут же уронила взгляд. — Прошу, мадам, — голос у неё был осевшим, будто она недавно кричала. Лестница скрипела под ногами. Перила были чуть тёплыми от недавних касаний; Анна чувствовала тепло дерева через перчатку. С каждым пролётом запах сырости становился явственнее. Стены на вид оставались сухими, только звук капли усиливался. Кап. Пауза. Кап. Казалось, звук шёл не сверху, а из самых стен. Комната оказалась меньше, чем спальни в доме леди. Кровать под тяжёлым балдахином, шторы сдвинуты, свет просачивался тусклым пятном. В воздухе густо стоял запах лавандовой воды, но поверх него держался тяжёлый запах реки — холодной, с гнилой листвой в глубине. Не морская соль и не городская канава, а именно речная влажность. На кровати лежало тело. Анна не задерживала взгляд, позволила себе только короткое, точное наблюдение. Руки вытянуты вдоль туловища, кожа серовато-синяя, как под тонким льдом. На губах матовая белёсая корка, трещинки с красным в глубине почти не бросались в глаза. Простыня чистая, без пятен. Пол сухой. Воздух был настолько сух, что кожа на лице у Анны чуть потянулась. Где‑то у двери кто‑то прошептал: «Господь помилуй». В нос ударил слабый запах дешёвого ладана от чёток на чьей‑то шее. Врач, высокий, в тёмном сюртуке, стоял у изножья и держал платок с резким химическим запахом. От его одежды тянуло табаком и лекарствами. — Господа, дамы, — он говорил устало, но с явным раздражением. — Я просил… но, видимо, это уже неважно. Причина понятна. Сердечный удар. Возможно, апоплексия. В любом случае он был мёртв, когда его нашли. — Разве утопленники не… — начала было Джейн, но осеклась под его взглядом. — Утопленники? — врач поднял бровь. — Кто сообщил вам такую ерунду? Анна сделала шаг вперёд, позволяя плащу слегка зашуршать. Пальцы крепко удерживали старый русский молитвенник в чёрной коже. От переплёта шёл familiar запах. — Простите, сэр, — она перешла на английский, выговаривая слова осторожно. — Мы… слышали разные версии. Но вы видели тело. Вы видите часто. Есть ли… — она бросила короткий взгляд на лицо покойного, избегая смотреть на глаза, уже прикрытые, — признаки воды? Врач фыркнул. Сюртук натянулся на плечах, грубая ткань скрипнула. — Мадам, — в голосе прозвенела усталость, — вода в каждом из нас. Кровь, жидкости, слюна. — Он неопределённо махнул свободной рукой. — Этот господин умер от внутреннего удара. Возможно, лопнул сосуд. Возможно, сердце. Я рад, что дамы нынче так интересуются анатомией, но умоляю — не увлекайтесь. Под языком у Анны собралась горечь. Он видел то, что помещалось в его схемы. Ей же приходилось искать то, что в них не умещалось, и делать это так, чтобы не вышло скандала. — А влажность, сэр? — она повернула голову к стене, откуда шёл звук капли. Там не было ни окна, ни видимой трубы — просто ровная бледно-голубая поверхность. — Я слышу… воду. Врач сжал губы. — Это трубы, мадам, — раздражённо ответил он. — В этом доме установлены современные системы водоотведения. Пожалуйста, оставьте инженерам заботу о трубах, а мне — о мёртвых. Анна отметила про себя его слова. Современные системы. Картрайт, по словам Джейн, любил говорить о канализации. Он видел в воде удобство и механизм. Сейчас вода — или её след — была там, где его самого уже не было. — Можно ли мне, — Анна раскрыла молитвенник, так что часть страниц закрыла ладонью, — остаться на минуту помолиться? Я не буду мешать вашей работе. Врач уже втянул воздух для отказа, но из‑за шторы у окна поднялась женщина. Вдова. Бледное лицо, губы сжатые, руки в чёрных перчатках с натруженными пальцами. От её одежды шёл запах помятого муслина и той же лаванды, только более дешёвой. — Оставьте её, доктор, — сказала она негромко, но так, что спорить не хотелось. — Пусть молится. Если Господь услышит ещё один язык, ему не убудет. Её голос был хриплым, измотанным. Анна слегка наклонила голову. — Благодарю, мадам, — произнесла она по-английски, а затем по-русски, тихо: — Бог упокой… Врач недовольно дёрнул плечом и отошёл к дверям, заговорил с Джейн. Слуги потянулись за ним, оставив в комнате только вдову, Анну и мёртвого. Кап. Пауза. Кап. Анна подошла к изножью. Запах речной тины стал плотнее, стягивая горло. Она перевела молитвенник в левую руку, правую опустила к краю простыни. К коже не прикасаться. Ни за что. Она уже однажды знала, чем это кончается. Край простыни был прохладным и абсолютно сухим, гладкая ткань слегка заскользила под пальцами. Анна наклонилась чуть ниже, будто разглядывала лицо. Взгляд же направила на шею. Ниже воротника белой сорочки тонкой линией шла белёсая полоска, едва заметная. Не привычная следина от верёвки, без грубой резаной кожи. По обе стороны этой полоски кожа казалась чуть вздутой, будто под ней держалось что‑то плотное и тяжёлое. Внутри поднялось острое желание снять перчатку и приложить голую ладонь к этому участку. Чуть‑чуть. Только почувствовать, что там — вода, ледяная тяжесть или иной осадок. Её дар, осторожно выпущенный, мог бы коснуться этого и дать ответ. Но вместе с желанием из глубины поднялся страх. Стоило позволить внутреннему холоду выйти, как он ринется, не различая мёртвое и живое. Держать его было словно удерживать воду пальцами. Там, где был Дарья, ей тоже казалось, что она контролирует. Она прижала ладонь к собственной груди, поверх корсета. Под пальцами проступил стук сердца, жёсткий, живой. Жар от крови поднимался к шее, не желая уступать место холоду. — Вы… — голос вдовы прозвучал неожиданно близко. Анна слегка вздрогнула. Лавандовый запах подошёл ближе. — Вы из России? — Да, мадам, — Анна повернулась к ней с молитвенником в руках. — Я читаю молитвы на своём языке. Им… тем, кого мы провожаем, так легче. Вдова посмотрела на неподвижное лицо мужа. Губы у неё подёрнулись. — Ему было бы всё равно, — тихо сказала она. — Он любил воду больше, чем слова. Всегда слушал её. Как вы, кажется, сейчас слушаете… — её взгляд скользнул к стене, где шёл тихий звук капли. — Этот дом стал ей домом. Видите? Анна проследила за её взглядом. Стена, ровная, без пятен. Звук не утихал. Кап. И снова пауза. Эхо было более глухим, будто за стеной было не пусто. — Вы её слышите? — едва слышно спросила Анна. Вдова вскинула глаза. — Воду? — она коротко улыбнулась, без радости. — С тех пор как он поставил свои трубы, я слышу её постоянно. Она ходит по дому. Дышит. А сегодня… — она вцепилась пальцами в подлокотник кресла, перчатка жалобно скрипнула, — сегодня она на нём. Но я не вижу её ни в одном ведре. Анна подошла ближе к стене. Молитвенник прижала к груди, как щит. Правую руку согнула, как для крестного знамения. От гипса тянуло сухим, но вязким холодом. Она наклонилась, под видом молитвы вдохнула запах краски. Сквозь него пробился едва заметный металлический запах сырого камня. В воображении вспыхнуло — снять перчатку, приложить ладонь к стене, дать внутреннему холоду вытянуться навстречу. По ту сторону — не человек, только вода. Это не убийство, это исследование. Та же мысль сопровождала её в России, у кровати Дарьи. — Господи, помилуй, — сказала она вслух, словно отвечая самой себе. На языке отчётливо появился солоноватый привкус. Она отступила на шаг. Звук капли не изменился, но стал раздражающим, как ночное капанье в пустой кухне. — Спасибо, — через паузу проговорила вдова, не глядя на неё. — За молитву. Если вы увидите мистера Фэрбёрна, скажите ему, что я не верю в апоплексию. Но я не стану спорить вслух. У меня дети. Имя инспектора проявилось между ними, как силуэт в тумане. Анна ощутила пустоту, почти физическую: казалось, он должен был стоять здесь — мокрое пальто, запах бумаги, сдержанные слова, — а его не было. — Я передам, мадам, — сказала она. — Если встречу. *** В коридоре воздух показался теплее, почти мягче, хотя сырость никуда не делась. Снизу тянуло звоном посуды, громкими голосами, запахом тушёного мяса и хлеба. Всё это жило на другом этаже, отдельно от мёртвого тела и невидимой воды. — Анна, вы так долго, — Джейн встретила её у лестницы, больше усталым, чем сердитым взглядом. — Я чуть не умерла от скуки с этим врачом. Он говорит без конца, и всё о мелочах. Миссис Картрайт просит меня к чаю, но там столько слёз… Я не вынесу. Вы не против, если я ненадолго оставлю вас? Внизу, кажется, чудесные пирожки. Слово прозвучало почти по‑домашнему. Живот у Анны откликнулся лёгким пустым спазмом. — Я… если можно, спущусь на кухню, — сказала она. — Мне нужен воздух. И… воды. — На кухню? — Джейн приподняла брови и сразу смягчила выражение. — Ах да. Вы же русская. Вам странно сидеть в гостиной, когда в доме… — она махнула рукой, не договаривая. — Как угодно. Только не задерживайтесь. Леди ждёт нас к обеду. Лестница к кухне была круче и уже. На каждом пролёте запах тушёного мяса и свежего хлеба становился гуще. У дверей к кухне было уже по‑настоящему жарко. Кожа под платьем отозвалась на это тепло, словно кто‑то подвинул к ней печь. Кухня встретила её ровным жаром. Чугунная плита занимала половину стены, из духовки пробивался багровый свет углей. Пахло свежевынутым хлебом, густым мясным соусом, мокрой капустой и мукой. Воздух был плотным, ощутимым кожей. Рядом с печью, на тряпичном коврике, лежала крупная дворняга, жёлто‑коричневая, с тёмным пятном вокруг одного глаза. Пёс поднял голову, влажный чёрный нос блеснул, запах тёплой собачьей шерсти смешался с кухонными ароматами. Он фыркнул, поскреб когтями по каменному полу. Кухарка, плотная женщина с закатанными рукавами, месила тесто на широком столе. Руки уходили в муку по запястья, тесто вздымалось и оседало под их давлением. Кисловатый запах сырой муки вплетался в общую запаховую ткань. Деревянная лопатка скрипела по столешнице, когда она переворачивала колобок. — О, барышня, — она подняла голову и всмотрелась в Анну. Голос у неё был низкий, с хрипотцой. — Нам господ редко сюда пускают. Вы заблудились? — Немного, — Анна улыбнулась, как когда‑то улыбалась своим деревенским женщинам. — Я… русская. У нас… больше на кухнях сидят, чем в гостиных. Кухарка фыркнула, но глаза её потеплели. — Садитесь, если ноги гудят, — кивнула она на табурет у стены. — Чаю хотите? Чёрный. С молоком. — С молоком, пожалуйста, — Анна почувствовала, как голос у неё стал мягче. Она опустилась на табурет; жёсткое дерево ощутилось сквозь многослойную ткань. Спина встретилась с тёплым воздухом от печи, жар равномерно тянулся к пояснице. Пёс поднялся, подошёл ближе, его когти скребли камень. Он вытянул шею, принюхался к подолу Анны. Она прижала локти к бокам, уменьшая площадь возможного прикосновения. Пес ткнулся лбом в край юбки, ткань слегка дрогнула. — Не бойтесь, это Бастер, — сказала кухарка, ставя на стол кружку. Керамика была горячей, из неё поднимался пар, пахнущий чаем и молоком. — Добрый. Только рычит, как будто злобный. Пёс и правда негромко зарычал, низко, но хвост лениво махнул. Анна медленно опустила руку в перчатке. Бастер принюхался, влажный нос коснулся кожи перчатки. Тёплое прикосновение пробежало по руке, сердце внутри сразу сжалось, в теле мелькнула старая паника. Она всё‑таки повела пальцами по его голове. Шерсть под перчаткой оказалась разной: местами жёстче, местами мягкой, почти пушистой. Бастер тяжело выдохнул и опустил морду ей на колени. Его вес лёг на ноги уверенным грузом. — Вы, кажись, собак любили, — заметила кухарка, опускаясь на другой стул. — Там, у себя. По руке видно. Анна продолжала гладить Бастера короткими, осторожными движениями. Тёплое дыхание пса нагревало юбку, от него пахло мясом и дымом. — У нас был пёс, — тихо сказала она. — Белый. Гнался за свечами по снегу, всё думал, что они живые. Однажды хвост подпалил. Кухарка расхохоталась, смех её разошёлся по кухне, как стук крышки по чугуну. — Ну, хвост‑то остался? — она зачерпнула деревянным ковшом из кастрюли, и запах тушёной говядины с луком сразу наполнил пространство. — Ешьте. Лица вы сегодня, вижу, не самые приятные видели. Надо чем‑то эту гадость перебить. Анна приняла миску. Дерево было чуть шероховатым, тёплым. Пар от супа обдал лицо, пахнув лавровым листом, мясом, перцем. Она осторожно сделала глоток. Жидкость обожгла язык, но дала тяжёлое, успокаивающее тепло в желудке. Кусочки картофеля мягко раздавились под зубами. — Слуги у вас… — она сделала вид, что говорит только, чтобы не было молчания, — сильно кричали сегодня? Кухарка подняла глаза, смахнула прядь с потного лба. — Кричали, — отозвалась она. — Девки у меня, как курицы под гром. Один мальчишка совсем белый был. Вздумалось ему, что господин будто со дна вытащенный. Хотя кругом сухо. А от него… — она сморщила нос, — тянет так, что будто лодку на кухню внесли. А доктор ему: «Глупости. Тебе кажется». Взрослый, образованный. — Вы тоже… почувствовали? — Анна наклонилась вперёд. Горячая капля супа скатилась по краю миски и ударила в перчатку, тепло мгновенно проникло внутрь. — Запах… реки? Кухарка всмотрелась в неё внимательней. Пламя в печи отражалось в её зрачках. — Я в Лондоне давно, барышня, — сказала она. — Реку от простого пруда нос сразу отличит. Она, если рядом, всё забивает. Даже если стены толстые. Сегодня ещё до криков, я тесто месила, и вдруг — капает. Но не из подвала, не из обычных наших труб. Сверху. Будто сверху кто‑то воду льёт. Я ещё подумала: кончит нас эта вода, как хлеб на сырую доску положить — вся плесенью пойдёт. Тут‑то и завизжали. Бастер тихо зарычал и сильнее прижался к её ногам. Тело его дышало теплом, которое контрастно выделялось на фоне слов о воде. Анна провела ладонью вдоль его уха, под пальцами ощутила быстрый пульс. — Вы не боитесь так говорить? — спросила она. — Про воду, которая ходит по дому. Кухарка пожала плечами; с её фартука слетел тонкий слой муки, пылинки закружились в тусклом свете. — А чего её бояться? — ответила она. — Нас, кухарок, она последними берет. Сначала господ, потом их комнатных, потом уж, когда всё остынет, за нами придёт. Только бы детей не тронула. — Она торопливо перекрестилась. — А вы… вы про это мистеру Фэрбёрну скажите. Он нынче частый гость. Всё про трубы у нас выспрашивает. И кто к господину ходил. Имя инспектора вспыхнуло снова. Анна почти почувствовала рядом его холодный запах улицы. Его не было, но разговор всё равно крутился вокруг него. — Многие приходили? — уточнила она, не переставая гладить Бастера. От пса пахло мясным супом и чуть влажной шерстью. — Ох, барышня, у господ всегда полный дом господ, — кухарка махнула рукой. — Я их по лицам не держу. Только один… запомнился. Сидел в углу, воду в графине рассматривал, как будто там письмо читает. Тихий. Перстень у него странный, с волной вроде. Или показалось. Только от него всегда прохладой веяло, даже у печи. Такой… мокрый господин. У Анны по коже на затылке пробежал мелкий холод. Перстень с волной. Мокрый, холодный господин. Связи Фракции Воды проступали в самых простых словах. — Он часто бывал? — спросила она. — В последнее время зачастил, — кухарка наморщила лоб. — Хозяин с ним всё о чём‑то тихо советовался. Не на кухне, конечно. У себя. Но раз мальчишка воду нес, а этот господин ладонь к графину приложил — и пар пошёл. Вот прямо так. Без огня. Я подумала: «Какой жар в руках». А тепла от него… — она передёрнула плечами, — ни на копейку. Анна застыла с поднятой ложкой. Суп чуть плеснул, горячая капля упала на лапу Бастера. Пёс рванул лапой, фыркнул, но не отступил. Запах супа и собаки смешался. — Имени не знаете? — спросила она, держась ровным тоном. — А кто нам имена скажет, барышня? — кухарка развела руками. — Мы им по тарелкам судим. Слуги шептали, что он клубный, из тех, что воду любят. Но что нам от их клубов? Мы им подливаем, а не считаем. Анна кивнула. Печь гудела ровно, Бастер тихо похрапывал, его дыхание согревало её ладонь. На миг она прикрыла глаза. Тепло печи, запах супа, тяжесть собаки, голос женщины — всё это рисовало почти невозможную для неё жизнь. Комната, где её руки нужны для теста и мисок, а не для ледяного прикосновения. — Спасибо, — сказала она, открывая глаза. — Вы мне очень… помогли. — Если помогла, значит, мука не зря ушла, — кухарка усмехнулась. — Идите. А то вас снова на верхних этажах искать начнут. У них там нервы хилые. *** В карете на обратном пути Анна почти не вмешивалась в разговор. Джейн щебетала о вдове, её платье, о манере врача отмахиваться от чужих слов. Её комментарии сыпались в воздух, лёгкие, как сахарная пудра над уже готовой выпечкой. Под этой лёгкостью в Анне набирал вес другой пласт — тяжёлые наблюдения и куски чужих фраз. Перстень с волной. Мокрый господин, от которого холод, даже у печи. Запах реки в сухой комнате. Тонкая полоска на шее смертельно «апоплексичного» человека. Вода в стенах. Вдова, знающая больше, чем говорит. Всё это складывалось в рисунок, ещё не ясный, но уже тревожный. Колёса под каретой стучали всё тем же ритмом. Снаружи туман стал гуще, стекло затянуло тонким инеем, серый свет превратился в молочную пелену. Мостовая блестела простуженным блеском, как черствый хлеб без корки. — Вы бледны, Анна, — заметила Джейн, поднося к носу флакон с солью. Резкий запах аммиака прорвался сквозь пробку, заставив Анну моргнуть. — Надеюсь, вы не склонны к обморокам? Леди этого не выносит. Считает, что это потеха для романтических дурочек, а не для компаньонок. — Я просто устала, — ответила Анна. Голос держался ровно, но рука на колене слегка дрожала. Пальцы сжимали шерстяную ткань, ощущая под перчаткой жёсткие волокна. — Слишком много запахов за один день. Джейн рассмеялась искренне. — О да, у них чудовищная кухня. Всё до гостиной доходит. Представляете, жить с этим запахом тушёной говядины каждый день? Я бы умерла. Анна посмотрела на неё, на тонкие пальцы, нежную кожу, привыкшую к перчаткам, а не к тёплой воде и муке. Вспомнила лоб кухарки, мокрый от жара печи, муку под ногтями, собачью шерсть на юбке. Там, на кухне, жизнь была ощутима и груба. В комнате покойного жизнь ушла, оставив только запах реки. — Люди живут и с худшими запахами, — тихо сказала она. *** Дом леди встретил их привычным теплом. В прихожей пахло полированным воском, влажным сукном свежеснятых пальто и тонким дымком из камина. Лакей помог Анне снять плащ, его пальцы на секунду коснулись её плеча, через несколько слоёв ткани пробился чужой жар. Она машинально шагнула чуть назад. В гостиной уже горели свечи. Мягкий свет золотил рамы картин, тени от пламен плясали по потолку. Воздух был плотным от запаха вина и пряников с сахарной посыпкой. Леди сидела у камина с вышивкой в руках, игла застыла над тканью. Пламя за стеклом камина иногда наклонялось, будто в комнате шевелился воздух, хотя окна были закрыты. — Ну? — спросила леди, не тратя время на приветствия. Её голос прозвучал сухо. — Вы видели? Анна подошла, чувствуя под ногами пружинящий ковер. Каждый шаг чуть вяз под пальцами ног. — Видела, миледи, — сказала она. — Комната сухая. Тело… как после воды. Запах реки. Я спросила врача. Он говорит — сосуды, сердце. Вдова не соглашается, но молчит. Леди подняла глаза. Пламя ближайшей свечи дрогнуло, осветив ей скуластое лицо. По стенам прошли тени, тонкие и вытянутые. — Вы разговаривали с врачом? — голос стал жёстче. — Я же просила… — Я задала только один вопрос, — Анна выдержала её взгляд. — Как компаньонка, которая заботится о правде для своей хозяйки. Если подобные смерти повторятся, имя вашего дома… свяжут с ними. Люди любят соединять то, что им удобно. Сколько ночей вы хотите просыпаться от стука в дверь — полицейского или… — она с лёгким нажимом произнесла, — воды? Леди нервно тронула пяльцы, нитки натянулись, по канве прошёл тонкий скрип. Помимо пряников и вина в воздухе вдруг обозначился лёгкий запах сырой штукатурки, он был чужим этой гостиной. — Вы говорите лишнее, — произнесла она спустя паузу. — Анна, вы умны. Иногда слишком. Это опаснее, чем ваши… русские странности. Есть дела, куда нам, женщинам, лучше не лезть. Клубы, их клятвы, их вода… их воздух. Они живут по своим законам. — А мы по чьим? — Анна задала вопрос негромко. Свеча на столике рядом замигала, восковой запах чуть усилился. — По тем, что для нас написали? Сидеть, молчать, вышивать? А когда вода приходит в дом без приглашения? Когда умирают те, кто верил их законам? Это тоже не наше дело? Губы леди сжались. На миг возраст обозначился яснее: тонкие морщины у глаз, тяжесть в плечах, которые она упорно держала прямыми. Часы на камине мягко отбили четверть, мелодичный стук вписался в их разговор. — Вы хотите, чтобы я позволила вам, — она наклонилась вперёд, — стать частью их игр? Вас, иностранку, без рода и защиты, с… сомнительной славой. Вы думаете, что сможете ходить по их огню и не обжечься? Печь обжигает всех, кто подходит слишком близко. Сравнение коротко кольнуло. Анна скользнула взглядом по камину, посмотрела на языка пламени за стеклом. — Печь нужна, чтобы был хлеб, миледи, — спокойно ответила она. — Вопрос в том, кого в неё кладут и кто вынимает. Я не собираюсь быть ни поленом, ни углём. Я хочу знать, за чей счёт они прогревают свои комнаты. Леди молча смотрела на неё. Свечи коптили, воск стекал по бронзовым ножкам подсвечников мягкими слезами. — Вы забываетесь, — сказала она наконец. Голос стал мягче, но холоднее. — Я взяла вас в дом не ради ваших размышлений о печах. Вы наблюдательница. Смотрите, иногда говорите мне. Но не решайте. Анна опустила взгляд. — Я помню своё место, миледи, — произнесла она. — Просто иногда места меняются, а стены остаются. Леди ничего не ответила. Она снова опустила иглу в ткань, проткнула её, оставив маленькое аккуратное отверстие. Анна, ощутив, как ковёр под ногами как будто тянет её вниз, вежливо присела в реверансе и вышла. По пути к двери она уловила слабое движение воздуха, будто за её спиной кто‑то прошло лёгкой тенью. Пламя в камине качнулось в одну сторону. *** В своей комнате Анна не стала сразу зажигать свечу. Серый зимний сумрак просачивался через узкое окно, стекло которого было холодным на ощупь даже через перчатку. Тонкий иней лёг рельефным рисунком по внутренней стороне. Она провела пальцами по узору; холод пересёк кожу резче, чем утром. Дом дышал тихо. Где‑то хлопнула дверь. В соседних покоях рассмеялась Лиза, звонко, с переливом. Снизу тянулся глухой шум — то ли речь гостей, то ли стук поленьев. И поверх всего этого слышался едва уловимый звук. Не явный, не навязчивый. Анна задержала дыхание и вслушалась. Не капли. Тихое, ровное течение. Как тонкий ручей под слоем земли. Вода, скрытая, но движущаяся. Она подошла к стене, за которой был коридор. Гладкий гипс, ровная краска. Внешне — ничего особенного. Анна приложила ладонь в перчатке. Под пальцами — холод, небольшая шероховатость. Звук стал яснее в её сознании, хотя ушам по‑прежнему почти нечего было ловить. Она начала стягивать перчатку. Край лайка цеплялся за костяшки, кожа под ним раскрывалась воздухом комнаты. Ладонь казалась чужой — без шрамов, но с памятью о каждом прикосновении, которое оказалось смертельным. Дарья, мужчина в петербургской больнице, ночной вор. Лёд, растекающийся по их коже. Пальцы мелко дрогнули. Ладонь приблизилась к стене. Она решила не прижимать её сразу, только легко коснуться, как проверяла тесто — поднялось или нет. Кожа встретилась с гипсом. Стена была ледяной, чужой холод сразу поднялся навстречу. В центре ладони внутренний холод отозвался, стянулся в плотный узел. Они встретились. Журчание в стене будто усилилось на секунду. Где‑то глубоко, как за толстой дверью, ощутился быстрый поток. Внутренний холод рванулся вперёд, потянулся, и Анна ощутила, как рука покрывается мурашками. Жар, идущий от груди, пошёл навстречу, тепло и ледяное сопротивление сшиблись, вызывая тупую боль в плечевом суставе. Мысль, короткая, ударила в голову: если по ту сторону стены стоит человек, случайный слуга, прислонившийся спиной, её дар может ударить и в него. Вода — проводник. Она протащит её холод дальше, чем ей хочется. — Мисс Коробова? — негромкий стук в дверь резко прервал сосредоточенность. Ладонь дёрнулась. По стене прошёл еле слышный шорох. Звук воды оборвался. Анна отняла руку. Кожа на ладони побелела, ощущения были такими, словно она сжимала снег. Холод держался, но не уходил внутрь дальше кисти. Она быстро натянула перчатку. Пальцы плохо слушались. — Да, — сказала она. — Войдите. Дверь приоткрылась, в щели показалась голова молодой служанки с рыжеватыми прядями, выбившимися из-под чепца. От неё пахло мылом для полов и чуть‑чуть — щами из прислугачьей. — Миледи просила передать свечу, — служанка держала подсвечник с уже горящим огоньком. Запах теплого воска потянулся в комнату. — И ещё… — она перевела взгляд на стену, к которой только что прижималась Анна. — Вам не кажется, мисс, что… в доме вода шумит? Я у своей кровати слышала, словно кто‑то по трубе… ходит. Она проглотила окончание, но страх в голосе остался. Кожа на её руках была красной, потрескавшейся — следы холодной воды. Запах влажного льна от свежевыжатого белья держался на её одежде. Анна почувствовала, как дрожь внутри сменяется вниманием. Не она одна слышит. — Вам показалось, — привычная фраза уже была на языке. Но она её не произнесла. Анна всмотрелась в лицо девушки, в её усталые глаза. — С вами такое часто бывает? — спросила она вместо этого. — Что… слышится? Служанка поёрзала, крепче сжав подсвечник. — Сначала нет, мисс, — сказала она. — А вчера ночью… думала, крысы. А потом — как будто река в стене. Шепчет. Бежит. Я даже икону доставать побоялась. Вдруг это… — она быстро перекрестилась. — Простите. Я, может, ерунду говорю. Анна приняла свечу. Пламя слегка качнулось, освещая их лица снизу. Воск уже чуть подтаял, на подсвечнике собралась маленькая капля. — Не говорите никому, — тихо произнесла Анна. — Про воду. Вас начнут высмеивать. Или запугают. Если она есть… — она на секунду прислушалась к стене, где теперь стояла глухая тишина, — ей не нужно знать, что её слышат. Служанка судорожно кивнула, чепец качнулся, от него пахнуло крахмалом. — Да, мисс, — прошептала она. — Я молчать буду. Только… если что… — она сглотнула, — вы ведь её тоже слышите? Анна посмотрела на неё. Между ними горела свеча, отбрасывая на стену вытянутую, не совсем ровную тень. В комнате было тепло, но спина ощущала от стены холод. — Иногда, — сказала она. — Иногда слышу. Это значит, что нам лучше держаться вместе. Чтобы, когда вода придёт, она не растянула нас по углам. Служанка, возможно, не до конца поняла, но в глазах её появилось облегчение, будто ей предложили поделиться одеялом в морозную ночь. Она снова коротко перекрестилась и прикрыла дверь. Запах мыла и щей постепенно ушёл, оставив восковую сладость и лёгкую сырость у дальнего угла. Анна осталась одна в полутёмной комнате. Свеча горела ровным пламенем, рисуя на стене спокойный круг света. За её спиной стена снова казалась обычной, но память о ледяном прикосновении осталась в ладони. Вода в доме леди, если она уже нашла себе путь, не нуждалась в приглашении. Тёплый дом, обитый тканями, мог оказаться чужой оболочкой для тех, кто убивает, не оставляя мокрых следов. Анна сжала пальцы в кулак и ощутила под лайком остаточный холод. Вопрос, вспыхнувший в голове, не отпускал: чья рука повернула невидимый кран, впустив воду в их стены?