Тишина давила на барабанные перепонки, превращаясь в высокий, нестерпимый писк. Не радиопомехи — хуже. Звук пустоты, заполненный собственным кровотоком. Всеволод попытался вдохнуть глубже. Воздух в темной мастерской был густым, как кисель, пах озоном и сухой, сладковатой гнилью старого гербария. Кожа на предплечьях чесалась. Не поверхностно, а глубоко, под самым эпидермисом, будто там что-то шевелилось, пытаясь выбраться наружу. Он сидел на полу, прислонившись к холодному дубовому столу, которым они забили дверь. В кармане его пальто лежал диктофон — холодный, безмолвный металлический параллелепипед. Неудачный талисман. Пальцы сами нашли спичечный коробок, начали теребить его, выстукивая нервный, сбивчивый ритм по картону. Тик-тик-тик. Жалкая имитация жизни в этой гробовой тишине. — Саншайн? Его голос прозвучал хрипло, чужим. Он повернул голову, пытаясь разглядеть ее в скупом красноватом свете, пробивавшемся сквозь щели в ставнях. Луна снаружи все еще висела, кровавым диском окрашивая пыль, плававшую в воздухе. Она сидела у противоположной стены, поджав ноги. Ее силуэт казался нечетким, расплывчатым — не из-за темноты. Контуры тела будто дышали, слегка колебались. От раны на предплечье, перевязанной лоскутом от его же рубашки, тянулась тонкая, едва заметная нить черноватой субстанции. Она соединяла ее с деревянной панелью стены. Саншайн не шевелилась, но Всеволоду почудилось, что панель тоже пульсирует в такт этому мерзкому подкожному зуду. — Ты… чувствуешь это? — спросил он, поднимаясь. Пол под ногами отдавался глухим, неестественно мягким гулом. — Этот звон. Этот зуд. Она медленно повернула к нему голову. Стеклянные линзы ее глаз слабо отражали красный отсвет. Ее губы дрогнули, но звука не последовало. Вместо этого она подняла руку — ту, что была цела, — и провела пальцами по собственному запястью. Движение было странно плавным, почти текучим. Потом она указала на него. Он посмотрел на свои руки. При тусклом свете кожа казалась бледной, почти серой. Но между суставами пальцев, там, где кожа тоньше, проступала сеточка тонких, темных прожилок. Они не были синими, как вены. Они были черными, как чернила, и слегка приподнимались над поверхностью, будто корни под землей. Он резко сжал кулак. Прожилки выступили четче. Комната сжалась до размеров спичечного коробка. Стены нависли, потолок придавил. Он стоял на краю обрыва, и пропасть тянула вниз, в тишину, в этот звон, в зуд под кожей. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Он отшатнулся от стены, будто она была раскаленной. Его плечи поднялись к ушам и окаменели. Диктофон. Нужно записать. Зафиксировать. Это важно. Это… документ. Пальцы дрожали, когда он вытаскивал аппарат, нажимал кнопку записи. Красный светодиод замигал, беззвучно, предательски. Он поднес микрофон к своей руке, потом к собственному горлу, пытаясь уловить… что? Шелест мутации под кожей? Тиканье биологических часов, отсчитывающих последние минуты человечности? — Частотные характеристики, — бубнил он себе под нос, отчаянно цепляясь за знакомые термины. — Спектр фонового шума. Есть диссонанс. Глубокий диссонанс. Но диссонанс был внутри него. Между тем, что он видел и чувствовал, и тем, во что верил. Убежище. Безопасность. Тишина. А тишина убивала. Медленно, верно, превращая их в часть этого места, в часть Дома. Он метнулся к окну, прильнул глазом к узкой щели между ставнями. Снаружи, залитое багровым светом, лежало урочище. И на фоне этого ада он увидел движение. Фигуры. Они не ползали, как чудовища из кошмаров. Они… перебегали от укрытия к укрытию, между почерневшими стволами сосен. Их движения были резкими, порывистыми, но координированными. И звук. Тот самый звук. Он доносился не сплошной стеной, а волнами, ритмичными залпами. Глухой, гортанный смех, больше похожий на кашель. На лай. На что угодно, только не на веселье. — Безумие, — прошептал Всеволод. — Это просто безумие. Но его взгляд упал на вентиляционную решетку под потолком. Узкие щели. Проводник звука. Он схватил со стола тяжелый молоток, встал на шаткий табурет. Сунул тонкую рукоять в щель между решеткой и стеной, поддел. Дерево с хрустом поддалось. Решетка оторвалась, упала на пол с глухим стуком. Открылось черное, квадратное отверстие в стене. Тоннель. Воздуховод. Звук хлынул внутрь. Он был громче, четче. Не просто смех — какофония голосов, сбивающихся и вновь находящих общий ритм. Что-то в этом ритме било прямо в грудь, заставляло вибрировать ребра. Всеволод замер, слушая. Его собственный звон в ушах… отступил. На долю секунды, но отступил. Зуд на руках тоже будто притих, превратился в фоновое, терпимое покалывание. — Нет, — сказал он уже громче, срываясь с табурета. — Это ловушка. Они… они заражают через звук. Как вирус. Он посмотрел на Саншайн. Она смотрела на отверстие в стене. Ее голова была слегка наклонена, словно она прислушивалась к чему-то далекому. Черная нить от ее раны потянулась к стене сильнее, стала толще. — Дом учится, — тихо сказала она, и ее голос был похож на шелест сухих листьев. — Он слышит их. И я слышу. Они… не кричат от ужаса. Всеволод схватил диктофон, судорожно нажал кнопку остановки, потом снова записи. Он поднес микрофон к отверстию в стене. На маленьком экранчике поплыла звуковая волна — не хаотичная, а с отчетливыми, повторяющимися пиками. Ритм. Частота. Он зажмурился, пытаясь анализировать на слух, отбросив панику. Низкие гортанные вибрации, средние тона, переходящие в что-то вроде всхлипов. И снова ритм. Как… как барабанная дробь. Как мантра. — Послушай фон, — пробормотал он, обращаясь к пустоте. — Есть диссонанс… но он структурированный. Он опустил диктофон, схватился за голову. Мысли метались, как пойманные в банку осы. Радиация. Красная луна. Мутация. Звукоизоляция. Тишина. Смех. Щит. Щит? Он застыл. Тело напряглось, как трос, натянутый до звона. Одно волокно за другим лопалось в его сознании, освобождая место для чудовищной, нелепой, невозможной догадки. Он посмотрел на свои руки. Черные прожилки. Потом на отверстие, откуда лился звук. Потом на Саншайн, медленно сливающуюся со стеной. — Тишина — это не защита, — произнес он вслух, и каждое слово обжигало горло, как лезвие. — Тишина — это инкубатор. Холодный пот градом покатился по его спине. Видение прояснилось с болезненной резкостью. Он представил их убежище не как крепость, а как герметичную камеру. Камеру, где под действием красного света, от которого не было спасения, их клетки начинали перестраиваться. А снаружи… Снаружи были не монстры. Те, кто смеялись, кричали, издавали звуки — они создавали вибрацию. Биологический шум. Помеху. Которая гасила, рассеивала это самое излучение или меняла его свойства. Они не сходили с ума. Они выживали. Единственным доступным им способом. — Это не безумие, — голос Всеволода сорвался на хриплый шепот. Он смотрел на диктофон в своей руке, на мигающий красный огонек. — Это частота. Лечебная частота. Он расхохотался. Звук вышел коротким, надрывным, больше похожим на приступ кашля. От этого смешка сжалось горло, но… звон в ушах отступил еще на шаг. Зуд притупился, превратился в далекое воспоминание. — Понимаешь? — Он повернулся к Саншайн, и в его глазах светилась горькая, истеричная ясность. — Мы тут, в нашей стерильной, тихой коробочке, медленно превращаемся в… в часть обоев. А они там, «зараженные», «безумные»… они просто громко живут. Чтобы не умереть. Саншайн медленно кивнула. Ее рука, соединенная со стеной, дрогнула. Черная нить натянулась, будто пытаясь удержать ее. — Дом хочет тишины, — сказала она. — Чтобы учиться. Чтобы расти. Он… боится их шума. Всеволод снова засмеялся. На этот раз дольше. Слезы выступили на глазах. Он смеялся над абсурдом. Над тем, что он, Всеволод Волков, звукоинженер, одержимый фиксацией момента, годами бежал от шума мира в тишину студии. А теперь эта самая тишина готовилась сделать из него безмолвный экспонат в коллекции живого дома. Штыки примкнуты, строй сомкнут. Стрелка его внутреннего компаса, долго метавшаяся в панике, вдруг указала одно направление — вперед. В звук. В этот ужасный, спасительный смех. — Нам нужно шуметь, — заявил он, вытирая глаза. Голос окреп. — Громко. Очень громко. Или… или нам нужно выбраться туда. К ним. Он посмотрел на забитую дверь. На дубовый стол, символ их мнимой безопасности. Чтобы выжить, его нужно было сдвинуть. Разрушить укрытие. Впустить все, что за ним скрывалось. — Они могут быть опасны, — прошептала Саншайн. — Они… другие. — Мы тоже скоро станем другими, — резко парировал Всеволод. — Только наши «другие» будут молчать. Вечно. Он подошел к столу, уперся в него плечом. Дерево было холодным, мертвым. Но за ним, сквозь толщу двери и стен, доносился тот самый ритм. Призыв. Или предупреждение. — Поможешь? — спросил он, не оборачиваясь. За его спиной раздался мягкий, влажный звук отрыва. Саншайн встала. Черная нить порвалась, оставив на стене темное, пульсирующее пятно. Она подошла к нему, ее движение все еще было странно плавным, но решимость в нем читалась ясно. Она положила свою руку — ту, что была цела, — рядом с его. — Шуметь, — повторила она, и в ее голосе впервые зазвучало нечто, отдаленно напоминающее волю. Всеволод глубоко вдохнул. Пахло озоном, гнилью и страхом. Но теперь еще и безумной надеждой. Он толкнул стол. Дуб не поддался сразу. Дуб заскрипел, сдвинувшись на сантиметр. За дверью ритмичный стук смеха на мгновение смолк, будто прислушиваясь. Потом возобновился с новой силой, гулко отдаваясь в костях. Всеволод почувствовал, как зуд под кожей — тот самый, противный, будто под ней копошатся крошечные насекомые — на секунду отступил. Он замер, прислушиваясь к собственному телу. Не показалось? Нет. Давление в ушах, этот высокий, писклявый звон, похожий на радиопомехи, тоже чуть спал. — Ты чувствуешь? — выдохнул он, не отрывая плеча от стола. Саншайн стояла рядом, ее ладонь все так же лежала на полированном дереве. Ее глаза, широко открытые, смотрели куда-то сквозь стену. Она имела в виду звон. И зуд. Они ослабевали, когда смех снаружи усиливался. Всеволод отстранился от стола, схватился за виски. Его мозг, годами тренированный вычленять закономерности в звуковом хаосе, отчаянно пытался сложить два и два. Тишина убивала. Звук… звук что-то подавлял. Он рванулся к своему рюкзаку, стоявшему у стены. Руки дрожали. Он вытащил портативный дозиметр — старую, но надежную модель, всегда брал его в экспедиции на случай радиационных аномалий. Прибор молчал, показывая фоновые значения. Всеволод поднес его к стене, к тому месту, где черная нить от раны Саншайн впивалась в обои. Цифры поползли вверх. Не критично, но заметно. Показания флуктуировали. — Дай сюда, — его голос звучал резко, по-командирски. Он схватил стетоскоп из аптечки Лизы. Подбежал к забитому окну, к узкой щели между ставней и рамой, откуда пробивался красноватый отсвет. Прижал мембрану к холодному дереву. Закрыл глаза. Сначала был только гул — низкий, басовитый, вибрационный фон. Потом он различил ритм. Не просто хаотичный смех. Это была структура. Повторяющаяся последовательность: три коротких взрыва, пауза, один протяжный, с придыханием, снова пауза. Как… как азбука Морзе. Или как сердцебиение. Сквозь него проступали другие звуки — хруст, скрип, влажные хлопки. Звуки жизни. Отвратительной, чужой, но жизни. — Боже, — прошептал он, отрывая стетоскоп. Его собственное сердце колотилось в такт этому внешнему ритму. Он снова взглянул на дозиметр. В момент, когда смех снаружи достиг крещендо в своей цикличности, показания упали почти до нуля. Когда наступала пауза — подскакивали. Озон в воздухе, эта едкая сладость, тоже, казалось, густел в тишине и редел в звуке. Всеволод медленно повернулся к Саншайн. Она смотрела на свою руку. На тыльной стороне ладони, там, где кожа была еще относительно нормальной, проступали странные, похожие на прожилки мрамора, темные линии. Они пульсировали. — Это не инфекция, — сказал Всеволод, и его голос звучал чужим, спокойным от ужасающей ясности. — Это не вирус. Это… радиация. Какая-то биологически активная, направленная. Она вызывает мутации. Она заставляет материю… перестраиваться. Молчать. А звук… — он ткнул пальцем в сторону двери, — этот ужасный, божественный звук — он ее гасит. Как антидот. Вибрация определенной частоты гасит излучение. Саншайн подняла на него глаза. В них не было понимания, только животный страх и смутная надежда. — Они не монстры, — продолжил Всеволод, и горькая усмешка исказила его губы. — Они выжившие. Они нашли способ. Они смеются, чтобы не окаменеть. Чтобы не превратиться в… в часть этого чертова дома. Он посмотрел на дубовый стол, на баррикаду. Символ их безопасности. Ловушку. Они умирали от тишины в самом безопасном месте. Абсурд. Чистейшей воды, идиотский, кошмарный абсурд. И Всеволод Волков, звукоинженер, одержимый фиксацией момента, начал смеяться. Настоящим, горловым, срывающимся смехом. Не от веселья. От осознания чудовищной шутки, которую подстроила им вселенная или этот живой дом. Смех был хриплым, сухим, давно не использованные мышцы лица и гортани сопротивлялись. Но он смеялся. И с каждым взрывом хохота, с каждой судорожной волной, откатывающей от легких, высокий звон в ушах таял, как лед под паяльной лампой. Тепло, долгожданное, почти забытое тепло разлилось по конечностям. — Видишь? — он вытер слезу, уже не от отчаяния, а от этой истерической, освобождающей реакции. — Мы становимся «Тихими». Пока они там — «Смеющиеся». Нам нужно выбрать, к какому хору присоединиться, Саншайн. Пока наш хор еще может издавать звуки. Саншайн наблюдала за ним. Ее губы дрогнули. Потом уголок ее рта дернулся. Из ее горла вырвался странный звук — нечто среднее между всхлипом и кашлем. Потом еще один. И вот она уже не плакала, а издавала короткие, отрывистые звуки, похожие на лай тюленя. Это было нелепо. Это было ужасно. Это было прекрасно. — Вот так, — подбадривал он ее, сам продолжая хохотать, уже почти не контролируя себя. — Шуми. Громче. Нас хотят сделать экспонатами в музее тишины. А мы… мы устроим им джазовый джем на развалинах. Он снова уперся в стол, но теперь не с титаническим усилием отчаяния, а с яростной, почти веселой решимостью. Саншайн, все еще издавая свои странные звуки, прислонилась к нему плечом. Ее целая рука обхватила край столешницы. — На три, — скомандовал Всеволод, переводя дух. Его смех стих, но внутри оставалось жаркое, пульсирующее ядро безумной отваги. — Раз. Два. ТРИ! Они толкнули одновременно. Дуб заскрежетал по полу, сдвигаясь с места с громким, пронзительным визгом, который перекрыл ритмичный гул извне. Свет лампы погас, вспыхнул снова, теперь мигая, будто в агонии. Из-под стола, сдвинутого с ковра, потянулся запах пыли, плесени и чего-то металлического, окисленного. Дверь, больше не припертая массивной преградой, слегка дрогнула в косяке. Визг дерева по полу, казалось, прожигал саму тишину, и в этом разрыве Всеволод почувствовал, как навязчивый зуд под кожей на его предплечьях мгновенно ослаб. Он посмотрел на Саншайн. Ее странный смех-лай стих, но по ее лицу, влажному от слез, расползалась неловкая, растерянная улыбка. Черная нить от ее раны все еще тянулась к стене, но теперь она казалась тоньше, менее вязкой. — Чувствуешь? — выдохнул он, глядя на собственную руку. Кожа там, где был зуд, теперь выглядела почти нормально, лишь легкое покраснение, как от слабого ожога. — Зуд… прошел. Когда мы зашумели. Он резко обернулся к двери, которая снова замерла. Ритмичный гул снаружи продолжался, но теперь в нем проскальзывала какая-то новая нота — не то раздражение, не то любопытство. Идея, дикая и нелепая, оформилась в его голове с кристальной ясностью. Это была не магия. Это была биология, физика резонанса. Звуковая изоляция этой комнаты, эта мертвая тишина — она не защищала. Она консервировала. Она позволяла «тишине» — этой болезни, этому состоянию — беспрепятственно проникать в них, менять ткань, подчинять ритм. — Саншайн, — его голос звучал сдавленно, но твердо. — Нам нужно проверить. Если шум облегчает симптомы… то тишина их усугубляет. Эта комната… это не укрытие. Это инкубатор. Он потянулся к диктофону, все еще лежавшему на столе. Его пальцы, привычным движением, нажали кнопку записи. Он поднес микрофон к своим губам, глядя прямо на Саншайн, и начал напевать. Сначала просто низкий, монотонный гул, подражающий тому, что был снаружи. Потом он сломал ритм, вставил диссонансную ноту, заставил звук вибрировать и скрипеть. — Слушай фон, — пробормотал он, наблюдая за ее рукой. — Есть диссонанс. Саншайн, все еще прислонившись к столу, смотрела на него широко раскрытыми глазами. Потом она медленно подняла свою здоровую руку и потерла запястье. Зуд, должно быть, вернулся, как только их импровизированный шум утих. Внезапно она фыркнула. Звук был таким неожиданным и глупым в этой мрачной обстановке, что Всеволод невольно прервал свое «пение». — Ты… — она сдержала новый приступ смешка, — ты похож на заевший моторboat. Очень серьезный, важный моторboat. Это было так абсурдно, так не к месту, что Всеволод почувствовал, как углы его губ сами собой дернулись вверх. Он засмеялся, коротко и хрипло. И снова — тепло, крошечная волна облегчения, откатившая холод. Они смотрели друг на друга, два идиота, хихикающие в потенциальной ловушке, и в этом мгновенном, разделенном безумии был жуткий комфорт. — Значит, так, — заключил он, стирая улыбку, но не то теплое ядро внутри. — Смех — это лекарство. Тишина — это болезнь. А звукоизоляция… — он бросил взгляд на плотно пригнанную дверь, на толстые стены, — это смерть в рассрочку. Чтобы выжить, нам нужно либо разрушить это укрытие, либо самим стать таким же громким, заразным источником, как они. — Он сделал паузу, и следующий вопрос повис в воздухе тяжелее дубового стола. — И привлечь к себе все внимание, которое только возможно.