Лёд под каблуком треснул — сухо, как скорлупа. Анна перенесла вес осторожно, не ускоряясь. Стоит побежать — поскользнёшься. Падающих замечают сразу. Туман закусывал края домов. Вязкий, серый, он лип к губам, цеплялся за ресницы, залезал в уши, глушил стук колёс по мостовой. Звук шагов почти исчез. Только кристаллический скрип льда под её ботинками пробивал эту ватную тишину. На спине чесалось, будто по коже раскладывали холодные монеты. Не один взгляд — сразу несколько, расставленных вдоль улицы. Слева у фонаря — двое. Справа, у двери трактира, ещё один, спёртый в арку. Мокрый блеск на лацканах, тёмные круги на пуговицах, словно капли воды, застывшие в металле. Люди Воды вылезли из клубов в ночь. Анна пригладила капюшон, пряча половину лица, спрятала подбородок в шерсть. Перчатки промокли насквозь, кожа под ними ныла от холода, пальцы не разгибались полностью, но лучше так. Ткань оставалась единственным замком, который удерживал её собственные руки. У газетчика на углу голос ломался от усердия. Он сипло выкрикивал заголовки, не давая себе передышки. — «Лёд с небес! Бал в крови! Таинственная леди с руки смерти!» — выкрик сорвался в туман, ударился о мокрый фасад, распался глухим эхом. В висках заколотило — глухо, тревожно, будто кто-то слишком быстро заводил пружину. Анна не сбавила шаг. Мальчишка сорвался с места и кинулся к ней, потрясая синим, размокшим листком. — Мисс, свежий выпуск! Тут всё про… — его взгляд скользнул по её плащу, задержался на дорогой кайме, на плотной ткани, на капюшоне. Любопытство мигом сменилось услужливостью. — Про то… про бал у лорда… — Я не читаю ночью, — сказала Анна по-английски, медленно, как в классе, выговаривая каждое слово. — И вам не советую. Сказки вредны для сна. Он хмыкнул, прикусил губу, но отступил. Она краем глаза заметила жирные буквы заголовка: чёрные, как уголь. «ICE WITCH AT THE BALL». И ещё одно слово, которое не требовало перевода: «MURDER». За спиной, у фонаря, один из мокрых плащей шевельнулся, поправил ворот. — Джентльмен, — запоздало родилась в голове реплика, — вы слишком заметны для охотника. Впереди туман рвался, как ткань над раскалённой плитой. Из прогала тянуло подгоревшим хлебом — ржаным, густым. Запах ударил в память: маленькая русская печка, чугунок, старые номера «Отечественных записок» поверх миски. Она свернула туда, в узкий переулок. Туман здесь застревал между стен, белел, плотнел. Камень под ногами был гладким, облитым водой, мгновенно схватившейся коркой. Каждый шаг требовал внимания. Она двигалась, будто выбирала клетки на доске: шаг — проверка, ещё шаг — риск. Сзади раздался новый голос, низкий, уверенный: — Разойдись! — по-английски. — Ордер на обыск! Ищем женщину в тёмном плаще! Холодные руки! Люди прижимались к стенам, шуршали одеждой, ругались шёпотом. Кто‑то споткнулся, выругался вслух. В воздухе пахнуло мокрым сукном, кислым потом и тем самым страхом, резким, как запах сырой муки перед замесом. Живот у Анны стянуло пустотой, будто кто-то вычерпал изнутри всё тёплое. Она чуть ускорила шаг, сдерживая порыв перейти на бег. Капюшон — ещё ниже. Плечи — чуть сутулить. Дыхание — реже, неглубокими глотками. С Темзы потянуло ветром. Принесло металлический звон колокола — второй час ночи, не раньше — и горьковатый запах угольного дыма. Мороз сжал воздух, сделал его густым, ощутимым на языке. Она обогнула чёрный экипаж без лошади, блестящий, как смазанный лаком гроб, и выскочила к задним дворам. Там вода с крыш стекала по цепям, застывая в лёд прямо на глазах, слой за слоем, пока цепи не превращались в прозрачные жгуты. Лавочник у одного из дворов волок тяжёлый ящик, стукал им по камню, стряхивая иней. — Слыхали? — выкрикнул он женщине с корзиной. — На балу — кара Божья. Лёд из потолка попёр. Всех важных — там… — Да не Божья это, — отозвалась та, поправляя платок. — Господская. Они ж там со своими обществами… ну как их… — Сектанты, — отозвался третий голос из тени. — Тайные. Вода, огонь, дым этот… Как они там… — он очертил круг в воздухе ладонью, будто пытался поймать невидимый ветер. — Всё им мало. Анна прошла мимо, втянув голову в плечи. Слова липли к ушам, как мокрый снег к ресницам. «Лёд пошёл из потолка». Неправда. Лёд ходил по людям. «Леди с руки смерти» — да, по их меркам звучит почти красиво. Внутри же фраза шуршала, как тонкая газета, которой накрывают миску с тестом. Вроде крышка, а надёжности нет. За спиной снова хрустнули льдинки под тяжёлой ногой. В переулок вошли двое, дыхание у них было звучным, мокрым. Один откашлялся — сухо, словно песок в горле, но изо рта вырвался пар, сгустился белым клубком. На воротнике у него блеснула круглая пуговица с символом — волна, перечёркнутая вертикальной чертой. Как замочная скважина, в которой ещё не провернули ключ. Надо уходить глубже, к хлебному запаху. Анна свернула к дальнему ряду домов. Туман тут светился желтоватым, разогнанный светом из окон булочных. В одном окне плясало рыжее пятно — огонь в печи, живой, упрямый. Тени от него сползали по кирпичу, забирались в углы двора. Она остановилась под деревянным навесом, прислонилась плечом к столбу, выровняла дыхание. В груди холод жёг, как в детстве, когда конёк провалился в полынью и ледяная вода обняла ногу до колена. «Не идти к мистеру Фэрбёрну сейчас, — проговорила она мысленно по-английски, слово за словом, как в черновике письма. — Его поле — участок и люди Воды. Моё — здесь». Город вокруг напоминал огромный механизм. В одних кварталах шестерни ещё крутились гладко, в других металл уже потрескивал, резьба вот-вот должна была сорваться. Её пытались втиснуть в этот механизм лишней деталью. Она в него не станет. Запах чуть подгоревшего хлеба тянул из арки справа. Там же — слабый свет над задней дверью, из-под которой тёплый воздух выползал на улицу, как тесто из слишком узкой формы. Анна подошла, постучала костяшками, подгадывая момент между шагами во дворе. Дерево под пальцами было шершавым, сухим; из узкой щели снизу тянуло паром, дрожжами и дымом тлеющих поленьев. В носу защипало. Замок щёлкнул тихо. Дверь приоткрылась на ширину ладони, оставив узкую тёмную щель. — Мы закрыты, — сказал по-русски мужской голос, глухо, с протяжкой. — С добрым утром заходите. Колени у неё будто стали ватными, кости на миг потеряли вес. — Я… ненадолго, — ответила она тоже по-русски. Губы сами нашли старый язык. — Лейла говорила… ваши подмастерья хлеб возили в дом леди… на Слоун-стрит. Вы их знаете. Пауза вытянулась, густая, как опара. По ту сторону скрипнула пола. — Лейла… — протянул голос. — Черненькая, татарочка? Что всё «жаным» да «жаным»? — Да, — коротко сказала Анна. — Она. Дверь распахнулась шире. В проёме появился мужчина с мукой в бровях, будто седина. Лицо широкое, сибирское. Глаза щурятся, но смотрят прямо. — И чего ж ты, голуба, ночью по дворам шастаешь? — спросил он, чуть наклонив голову. — Тут ж парни ходят… мокрые. За его спиной шипел пар, потрескивали поленья. Жар ударил Анне в лицо так резко, что кожу под промёрзшими перчатками закололо. — Могу… заплатить, — произнесла она сухо, сдвигая руку к кошельку под плащом. — Или… уйду. Он перевёл взгляд на её плащ, на сапоги, на капюшон. Потом — на её руку, сжимающую край плаща так крепко, что ткань собралась складками. — Деньги, — протянул он, — на хлеб идут. А на беду — не надо. — Отступил. — Заходи. Только быстро. Сбоку в дверном проёме показалась женщина. Лицо усталое, под глазами синеватые тени, руки в муке до локтей. — Коля, — сказала она по-русски, но с быстрым, лондонским темпом, — а дети? В задней комнатке спят. Ты кого тащишь? — Да свою, — отмахнулся он. — Видишь, как дрожит? Не от одного холода. — Кивнул в сторону Анны. — Ты уж, милочка, шапку не снимай, коли страшно. Нам не до тех газетных историй. «Газетных» он протянул на английский манер, с насмешкой. Анна шагнула внутрь. Дверь закрылась за спиной, отрезав кусок тумана словно ножом. Тепло навалилось с двух сторон: от раскалённой печи и от длинного стола, где громоздились миски с тестом, накрытые грубым полотном. В воздухе клубился густой запах — дрожжи, ржаная мука, чуть подгоревшая корочка в глубине, горьковатые кофейные нотки жареного ячменя. Ноги скользнули по муке, рассыпанной по каменному полу; влажные подошвы оставили грязноватые следы. Она машинально ухватилась за край стола, ощутив под перчаткой шероховатость дерева, вдавленные зазубрины. — Туда, — женщина кивнула на лавку у печи. — Сядь. Только плащ от теста убери. Каждая корка на счёте. Анна села, стараясь не задеть раскатанные формы. Жар от печи пробрался под юбки, защекотал пальцы ног. Дрожь, до этого спрятанная внутри, выбралась лёгкой частой дрожью плеч. Женщина потёрла нос запястьем, оставив белую полоску муки. — Слышали, — сказала она. — На углу орут. Про ледяную ведьму. Про бал. Так это… чего? — Она смотрела пристально, без злости. Скорее, как хозяйка, изучающая новое зерно. Анна опустила взгляд на свои руки. Перчатки блестели влажной плёнкой. Снять и просушить кожу было бы разумно, но мысль о голой ладони рядом с чужим ребёнком за тонкой стеной стянула мышцы. — Врут много, — ответила она. — Остальное… вам и правда лучше не знать. Всё равно вывернут. Коля фыркнул, повернувшись к печи. — Нам? — переспросил. — Нам как раз всё видно. Кто муку забирает, а потом цены взвинчивает. Кто лёд на реке гонит, чтоб барки встали. Всё через наш двор идёт, голуба. — Он сунул лопату в раскалённое нутро. Огонь вздохнул, поленья зашуршали. — А уж их чудеса… вода на потолок, огонь из-под пола… Не с неба это. Из клубов да из перстней. Анна подняла голову. В его голосе не звучала слепая боязнь, только усталость и плотная злость, как у пекаря на дрожжи, которые опять подвели. — И если мы… — она прикусила язык, подбирая слова. — Если они скажут, что виновата одна женщина? — Значит, — отозвалась женщина, — козу отпущения ищут. — Она быстро, почти тайком перекрестилась. — Простите. Козу… леди. Так всегда. Хлеб подгорел — повар виноват, а не тот, кто печь натопил неправильно. Уголок губ у Анны дёрнулся. Этой простой правды было больше, чем в длинных, масляных речах Карагозова. — Меня ищут, — неожиданно вырвалось у неё. Слова вышли тяжело, как тесто из тесной миски. — Не скажу за что. Если спрячете на час, я… уеду. И никому не скажу, что была здесь. Тишина легла тяжёлой крышкой. С улицы донёсся глухой удар — кто-то стучал кулаком по соседской двери. В ответ рявкнул грубый голос. — Открывай! Обыск! По приказу! Женщина вздрогнула, прижала запачканные мукой пальцы к губам. Коля тихо выругался по-сибирски, глухо, с нажимом. — Поздно, — сказал он. — Часом больше, часом меньше. — Посмотрел на Анну. — Сиди. В печь не полезут — жарко. — Голос стал твёрже. — Марфа, детишек бери да в яму. Как на пожар. Марфа кивнула и исчезла за занавеской. Сразу послышался тонкий шёпот ребёнка, шорох соломы, скрип маленькой дверцы. Коля подошёл к низкой дверце под лестницей, открыл её. В лицо пахнуло сырым камнем и густым хлебным духом. — Можешь туда, — сказал он Анне. — Только тесно. — Будто оправдывался. — Или потом на чердак. Сейчас не время. — Они ищут именно меня, — ответила она. — Если увидят вас… Он пожал плечами широко, по-деревенски. — Как замесили, так и будет. — Усмехнулся одним уголком рта. — Беглым я уже был. Второй раз не страшно. Иди. Стук в дверь усилился. Доска звенела под кулаком, как натянутая кожа барабана. Анна поднялась. Ноги тряслись, но держали. Коля взглядом указал на лестницу в углу. Она поднялась на пару ступенек. — Через заднюю? — тихо спросила. — С задней уже зашли, — отрезал он. — В окно разве что, а оттуда — в проходной двор. А там… как Бог даст. — На слове «Бог» он не перекрестился, только взглянул на печь. Анна на миг задержала взгляд на его ладони — чёрной от угля и муки. Эта ладонь могла безнаказанно коснуться её руки. Только она не имела права проверять. — Спасибо, — сказала. — Спасибо скажешь, когда хлеб доешь, — махнул он лопатой. — Иди уже. Она проскользнула за лестницу, нашла узкий проём к чёрной двери. Из щели ударило сыростью, запахом угольной копоти и мокрой бочки. На улице громко щёлкнул замок. Снаружи раздался голос: — По ордеру Его Величества и по ходатайству Общества чистых вод! Открывай, пекарь! «Вот и шах, — отметила Анна. — Перстни пришли с бумагой». У этого было сухое, аккуратное лицо: смерть с печатью. Она вытянулась в струну, проскользнула в узкий проход между стеной пекарни и соседнего дома. Туман здесь был густым, смешанным с дымом. Под ногой хрустнул чужой ящик, забытый в углу. Сверху свисали водосточные трубы, облепленные льдом. По краю крыши соседнего дома торчали ледяные зубья, точно те, что художники вырисовывали в газетах рядом с «карой небесной». С руку длиной, жёлто-белые в далёком свете фонаря, тяжёлые, натянутые. При каждом порыве ветра они едва заметно покачивались. В проходной двор, куда выводил этот лаз, уже текла привычная жизнь. Женщины с корзинами, мальчишка с ведром, старик, тянущий санки с мешком угля. Кто-то ругался, кто-то хохотал. Город даже ночью не смыкал глаз. Треск сверху стал резче. Лёд начал отрываться от кирпича, мелкие осколки цокали, предупреждая: «Скоро». Анна остановилась, не доходя пары шагов до дворика. Достаточно было проскользнуть вдоль стены, уйти к дальней арке, затеряться в переулках. Если же остановиться и предупредить… цепь событий сдвинется. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в мокрую ткань перчаток. Внутри щёлкнуло — как крышка чугунного горшка, когда вода уверенно закипает. «Кто я сейчас? — мелькнуло. — Орудие или человек? Сколько жизней в этой партии стоят одного моего шага?» Лёд над головами женщин треснул снова, уже громко, как явное «осторожно». Тело решило раньше мыслей. Анна выскочила во двор, туманная повязка соскользнула с плеч, силуэт вырезался на фоне тусклого света. Голоса притихли. — Под навес! — крикнула она по-английски, коротко, без вежливостей. — Вы, с ребёнком — туда! Женщина с корзиной рыбы лишь раскрыла рот. Анна не ждала. Схватила ближайшую корзину за ручку и дёрнула из-под свеса. Дерево скрипнуло, рыба шлёпнулась, брызнув холодной водой. Ладонь взвыло от холода, но перчатка удержала кожу. — Дети — под стену! — выкрикнула она уже по-русски, забыв, где находится. — Быстро! Дети с тонкими лицами, белыми от страха, судорожно вцепились в подолы матерей. Кто-то подхватил словесный приказ, подтолкнул малышей к строительному козырьку у стены. Толпа сбилась под единственный сухой край. Обвал накрыл двор, как удар по пустой железной бочке. Лёд обрушился вниз массивными длинными кусками, сверкая острыми гранями. Одну женщину задело по плечу, по касательной; она вскрикнула, но устояла. Основной удар достался корзинам. Рыбьи тела разлетелись по камню. Чешуя вспыхнула в свете фонаря серебряными всполохами. Тут же ударил запах — густой, рыбный, тяжёлый. В нём было нечто будничное: утренний рынок, торг, ругань. Не смерть. Женщина, у которой Анна вырвала корзину, оглянулась. Увидела её лицо под капюшоном — только половину, остальное прятала тень. — Господи, спаси вас, барышня, — выдохнула она. Рука потянулась к краю капюшона. — Дай я хоть… Анна резко отшатнулась, словно от острого лезвия. — Не трогайте, — отрезала она. — Идите домой. Со стороны улицы донеслись тяжёлые, слаженные шаги. Кто-то из мокрых плащей рванул к двору, привлечённый криками. Нельзя было оставаться. — Никому, — шепнула Анна женщине, почти не размыкая губ. — Никому не говорите, что я была здесь. Глаза женщины блеснули догадкой. В этом квартале тайны прятали лучше стальных сейфов. — А что говорить? — пробормотала она. — Лёд сам слез. Рыба сама пролилась. — Улыбнулась по-бабьи, косо. — Ледяная-то ведьма, говорят, только господских трогает. Фраза дала толпе путь для выдоха. Люди подняли корзины, засуетились, закрывая собой Анну от входа плотной, шумной стеной. Она прислонилась спиной к мокрому кирпичу, почувствовала под плащом шершавость, тонкие выступы. Сердце колотилось, ребра отзывались болью на каждый удар. Мимо, в двух шагах, промчался мужчина в тёмном плаще с эмблемой волны на пуговице. Взгляд скользнул по двору, по согнувшимся женщинам, по льду, по Анне — и не задержался. Она стала частью стены. — Осторожней тут, — бросил он мальчишке с ведром. — Ещё рухнет что. — Тут, чай, не небесами, а крышей править надо! — ответила продавщица рыбы. — Кто ж так держит? Смех взорвался сразу, нервный, но густой. Люди сами отводили разговор в сторону. В этом смешке было больше упрямства, чем в любой листовке. Анна выждала несколько ударов сердца и, не отрывая плеча от стены, скользнула к арке, за которой начинался более узкий переулок. Туман там был плотнее, фонарь — дальше. Проходя мимо женщины с ушибленным плечом, она услышала шёпот: — Мы никому. Вы… приходите. Если чё. Слова прозвучали, как тайком протянутая голодному крошка. *** Назад в пекарню её впустили той же чёрной дверью. Пришлось выждать паузу в голосах и стукнуть в нужный момент. — Кто там опять? — буркнул Коля, не поднимая голоса. Но к двери подошёл быстро. Анна прошла внутрь, задевая подолом высокий порог. Сапоги оставили на муке мокрые пятна, которые тут же превратились в липкую кашу. Марфа высунулась из-за занавески. В руках у неё была миска с тонкими ломтями вчерашнего хлеба, подсушенного, с лёгким кисловатым запахом. — Живы? — сказала она так, словно просто подтверждала факт. — Шум был. Анна кивнула. — Лёд, — коротко ответила. — Соседи крышу не чистят. Коля фыркнул, уголок рта дёрнулся. — Ты, голуба, если уж врёшь, — сказал он, — ври до конца. — Подмигнул. — Но… — поднял лопату. — Хорошо ты там сделала. Видно было сверху. Я в форточку глянул. Рука у тебя… лёгкая. Анна невольно взглянула на свои ладони. Лёгкая — да. Иногда слишком. — Я никого не… — начала она и оборвала. Слово «убила» застряло в горле. В этом тепле оно звучало бы особенно чуждо. Марфа поставила миску на стол, подошла ближе и набросила ей на плечи грубое шерстяное одеяло. Ткань тут же потяжелела, впитывая влагу с плаща, но от этого стала ещё основательнее. Тепло от простого движения было сильнее жаровни. Анна замерла, словно любое лишнее движение могло разрушить этот жест. — Ешь, — сказала Марфа, подвигая ломоть хлеба. — Горячий сейчас отрежу, язык обожжёшь. Этот самый раз. Хлеб был сероватый, с мелкими трещинками. Анна взяла кусок через ткань, стараясь не задеть голых пальцев Марфы. Запах ударил прямо в память: дома, когда-то давно, Дарья таскала корочки с подоконника, пока мать отворачивалась. Слюна набежала мгновенно, почти болезненно. Кусок оказался чуть пересоленным, соль медленно пошла внутрь, разлилась по груди, как тёплая вода. Дрожь в руках чуть отпустила. — Ненадолго, — повторила она. — И ещё… мне нужно, чтобы ваш мальчик отнёс записку. — Куда? — спросил Коля, на этот раз внимательнее глядя. Она на пару секунд задумалась, как сформулировать. — В участок, — произнесла по-русски, потом добавила по-английски: — Police office. Только… не всем им. Одному. Марфа тут же напряглась, подняла брови. — К полицейским? — голос стал острее. — Коля… — Марф, — мягко остановил её он. — Она не из их. По голосу слышно. — Кивнул на большую дежу с тестом. — С такими, как они, иногда лучше самой поговорить, чем ждать, пока придут. Анна потянулась к краю стола, где валялся обрывок мешковины. Шершавый край царапнул перчатку. Бумаги в доме было меньше, чем муки. — Можно… на этом? — спросила она. — Пиши, — согласился Коля. — Чернила найдём. Хуже газет всё равно не выйдет. Он достал из угла глиняную чернильницу и перо, анамелевшее гусиное. Резкий запах — сажа, уксус, железо — ударил в нос. Анна села за маленький стол у окна. Стекло было покрыто белыми разводами инея, за ними туман казался далеким. Рука сама вывела: «Мистер Фэрбёрн». Она замерла, перечеркнула, оставив «Сэр». От этого стало только неловко. Имя на такой мешковине ей казалось лишним. Она начала заново: «Господину инспектору. Смерть на балу не случайна. Лёд и туман — не небеса. Люди Воды готовят это сознательно». Мешковина жадно тянула чернила, буквы размазывались. Она стала писать крупнее, медленнее. «Рынок у набережной завтра утром — вероятная цель. Будет много людей и мало выхода. В верхних кругах говорят о «природе» и «прихоти погоды». Не верьте». Рука запнулась. Оставалось немного места. «Прошу не искать меня лично. Это ударит по вам и вашим начальникам. Я… буду работать через улицу». Дальше идти было нельзя. Слова могли превратиться в петлю. Она аккуратно подсушила обрывок над печью, сложила вчетверо, прижимая сгибы, чтобы чернила не отпечатались. Коля кивнул на мальчишку, который в этот момент таскал тесто и украдкой пытался отщипнуть кусочек. — Ванька, иди-ка. — Голос прозвучал без лишней серьёзности. — Сбегаешь по делу. — Адрес? — спросил он Анну. Адрес инспектора всплыл сразу, с неприятной точностью. — Scotland Yard, — сказала она. — Не в общую дверь. Скажешь дежурному, что письмо от русской леди. Он поймёт, кому. — Она надеялась. — И ещё… — повернулась к мальчишке. — Никому по дороге не показывай. Спросят — скажи, заказ на муку. Ванька усмехнулся, глаза хитро сверкнули. — А чей заказ? — Мистера Сухорукова, — сказала она, медленно проговаривая фамилию. Язык принял её, как тугое тесто. Коля удовлетворённо кивнул. — За своё имя сам постою, — сказал он. — Хуже не станет. Мальчишка спрятал обрывок за пазуху, прижал к груди. Белая мука на его пальцах смотрелась как чужой снег. Дверь хлопнула, впустив на секунду тонкий, злющий холод. Внутри у Анны что-то одновременно отпустило и сжалось. Будто маленький кусок её самой побежал по городу отдельно, в худой рубахе, между чужими ногами. *** Ответ вернулся раньше, чем успело укрепиться сомнение, что письмо вообще дойдёт. Время в пекарне текло не по колоколам. Оно мерилось замесом, расстойкой, печью, охлаждением. За один такой цикл Анна успела просохнуть у огня, свернуть плащ, чтобы тот отдал часть воды, и даже снять сапоги. Осталась в чулках. Каменный пол у печи был тёплым, почти ласковым. У двери — прохладным, с подтёком холода. Этот перепад напоминал ей, как легко перескочить с одной стороны на другую — из тепла в лёд. С улицы доносились приглушённые голоса. Иногда через форточку прорывался хриплый смех мокрых плащей. К двери больше не стучали. Ни в эту, ни в чёрную. Марфа таскала противни, не замолкая. — …мороз-то какой, — бормотала она. — На Пасху бы так, а тут… — Вздохнула. — Не понравится наверху, так и весну отменят. Коля усмехался, сдвигая буханки лопатой. — Весну они отменят… — только и бросил. Туман за окном сгущался. В какой момент стало можно говорить «вечер», определить было трудно. Дверь вдруг распахнулась без стука. Ванька ввалился внутрь, чихнул от резкого перехода из холода в жар. Щёки у него пылали, кончик носа покраснел. — Дядь Коль, — выпалил он на одном дыхании, — они… этот… взяли. Сказали, чтоб ещё принёс. — Чернила? — не оборачиваясь, спросил Коля. — Нет, — отмахнулся мальчишка. Пошарил в кармане. — Вот. Передали. Он протянул сложенный вчетверо лист. Настоящей бумаги. Толстой, плотной, как у офисных писарей. У Анны в груди всё сжалось. Бумага сама по себе стала знаком: её ход заметили, и кто-то сделал ответный. Пальцы инстинктивно потянулись к перчатке, но она заставила себя взять лист голой рукой. Бумага была сухой и чуть шершавой. Почерк она узнала сразу. Расстояния между строками, ровные буквы, как у человека, привыкшего к протоколам. Даже в спешке он писал аккуратно. «Получил сведения. Подтверждаю: в совете фракции Воды обсуждают «очистительный туман» на рынке. Официальный предлог — борьба с холерой». Чернила чуть выцвели по краю, значит, писали быстро, в помещении не слишком тёплом. «Не соглашусь с формулировкой «ход». Жертвы не фигуры. Но образ понимаю: партия идёт». Ниже перо чуть дрогнуло, нажим сменился. «Скажите ей, что некоторые из нас верят холоду не больше, чем огню». И ни одного имени. Ни одной ласковой формы. Только это осторожное «ей», словно кто-то оставил щёлку в закрытой двери. Ладони у Анны вспотели. Бумага от тепла пальцев чуть выгнулась. Она сложила её аккуратно, словно редкий рецепт, и сунула за корсаж, туда, где всегда было чуть теплее. «Некоторые из нас». Значит, он всё ещё внутри их машины, но уже не вращается строго по заданной оси. Значит, не одна она решила не верить общему жару. — Чё там? — Ванька вытягивал шею. Анна уголком губ усмехнулась. — Рецепт нового хлеба, — сказала. — Без дрожжей. — Это как? — искренне удивился он. Коля расхохотался. — Испечём — узнаешь, — отозвался пекарь. — Ну, раз у тебя там знакомые, которые ни холоду, ни огню не верят, — кинул взгляд на Анну, — не одна ты по своей дорожке идёшь. — Посерьёзнел. — Ночевать где будешь? Вопрос ударил неожиданно. Ночь всегда приходила, как счёт за ужин — вовремя и безжалостно. Анна посмотрела на печь, на балки над ней, на лестницу, ведущую в темноту. — Где не слишком тепло и не слишком людно, — ответила. — У меня… руки… — Знаем, — мягко перебил Коля. — Не спрашиваем. — Помолчал. — Чердак пустой. Там старые мешки, солома. Щеколду изнутри задвинешь. Если придут — скажу, что там мыши. Марфа фыркнула. — Мыши-то шумнее будут, — заметила. — Ну и ладно. Пусть сверху кто подышит. Нам снизу всё достаётся. *** Чердак оказался низким, так что Анне пришлось пригибаться, чтобы не задеть головой наклонную крышу. Балки были тёмные, грубо отёсанные, местами обмотанные мешковиной, чтобы не крошился мусор. В углу лежала куча старых мешков, рядом — сломанный стул, ящик без крышки. Свет давала одна свеча в жестяном подсвечнике, который Коля поставил на перевёрнутый ящик. Пламя дрожало от лёгкого сквозняка, пробирающегося через щели в крыше. Пол был устлан соломой. Пахло сухой травой, пылью, чуть мышами и тем же хлебом, только приглушённым. Тёплый запах снизу просачивался по щелям, становясь мягче. Коля втащил из угла узкую кровать — деревянную раму с соломенной периной и перьевым тюфяком сверху. Бельё было грубым, жестковатым, но чистым и почти белым. — Вот, — сказал он, придвигая кровать к стене под балкой. — Не гостиница на Пикадилли. Зато без клопов. — Усмехнулся. — Грелку не обещаем. Печь снизу — и есть грелка. Он присел на корточки, расправляя угол одеяла. — Ночью шум будет. Сразу не дергайся. Мы тут до утра месим. Там лопатой, там ведром гремим, там разговариваем. Привыкнешь. Анна смотрела на кровать почти с недоверием. Сколько ночей она провела в скачущих экипажах, на жёстких стульях, не разуваясь. Плечи давно привыкли спать натянутыми. — Спасибо, — сказала тихо. — Постараюсь не задерживаться. — Это не постоялый двор, — махнул он рукой. — Это… как вы там говорили… землячество, что ли? — Улыбнулся. — Русские свои своих в беде не бросают. По крайней мере, сибиряки. Он поднялся, задел головой балку, выругался, потёр макушку. — Тебе тут лучше голову беречь, — посоветовал. — Я уже привык. — Повернулся к выходу, но задержался. — Слушай… Он замялся, почесал шею. — Если ты правда… ну, немножко… — он повёл рукой в воздухе, изображая нечто неопределённое, — ведьма. Она напряглась, подбородок чуть поднялся. — Я не… — Да не в этом дело, — перебил он. — Ведьма — у нас это всякая, кто сильнее, чем положено. — Глаза усмехнулись. — Так вот. Если ты можешь хоть чуть-чуть… — кивнул в сторону пола, где под ними стояло тесто, — сделай, чтоб завтра оно не падало. Что-то последнее время… как река, туда-сюда. Марфа снизу фыркнула, но с улыбкой. — Свою руку к работе прикладывай, — сказала. — На ведьм надейся, а сам мешай. Смех поднялся в груди сам. Короткий, настоящий. Анна прикрыла рот ладонью, будто опасалась, что даже смех может ранить. — Попробую, — сказала. — Но мешать всё равно вам. Я… только посмотрю. Коля кивнул, будто они заключили сделку. — Ладно. Спи. — Он показал на квадрат в полу. — Щеколда вот. Запрёшь — никто не войдёт. Кричать — вниз, в щель. Мы услышым быстрее, чем ваши лорды. Доска захлопнулась. Щеколда встала на место с тяжёлым, уверенным звуком. Анна осталась одна — с соломой, свечой и собственным телом. Она присела на край кровати. Перина мягко сжалась, едва зашуршав. Одеяло было тяжёлым, пахло чуть выветрившимся солнцем. Снять плащ оказалось сложнее, чем продумать схему убийства. Пальцы цеплялись за пуговицы, петли не поддавались с первой попытки. В голове каждый звук застёжки воспринимался как риск. Наконец плащ оказался на спинке стула. Плечи впервые за день почувствовали лёгкость. Корсет по-прежнему стягивал грудь, но воздух заходил чуть свободнее. Сапоги она стянула сидя, по одному, осторожно ставя рядом. Пол под чулками был шершавым, солома чуть колола. Тепло под ступнями поднялось выше, к коленям. Глаза защипало. Она легла, подтянула колени, спряталась под одеяло до подбородка. Свеча, поставленная на ящик, отбрасывала на балки мягкие, расплывчатые тени. Лёгкий свет отличался от блеска бальных люстр и холодного камина, был домашним. Снизу доносился глухой перестук лопат, скрип досок, негромкие голоса. Всё это сливалось в ритм, похожий на замес — тяжёлый, ровный, успокаивающий. В этом шуме можно было раствориться. Лица погибших на балу всплывали одно за другим. Тонкая шея баронессы, юное лицо дипломанта, красные губы. И другое — того, кого она лишила жизни сама, намеренно, чувствуя, как под пальцами сначала теплеет, потом коченеет кожа. К ним примешались лица женщин в дворе, их растерянные глаза, когда лёд ударил мимо. Весы в её голове качнулись. На одной чаше — смерть. На другой — спасённые. Сколько надо жизней, чтобы уравновесить одно убийство? Кто считает? Горло сжалось. Воздух застрял между вздохами. Пальцы сжали одеяло так, что костяшки побелели. Она прикусила губу. Тёплая, солоноватая капля крови смешалась с привкусом хлеба, который всё ещё держался во рту. Снизу донёсся голос Коли: — Эй, Марфа. Слышала? Мороз-то не от нас идёт. Не из печей. Из‑под земли тянет. Как будто кто-то там заслонку заклинил. — Пусть там себе крутят, что хотят, — отозвалась Марфа. — Нам бы хлеб не сгорел. Слова поднялись по щелям, легли ей на ухо. Анна еле заметно усмехнулась. Сон подступал медленно. Веки тяжелели, тело, измученное бегством и холодом, наконец позволило себе ослабить хватку. Одна мысль успела прорезаться: «Если усну крепко, а кто-то случайно коснётся моей руки…» Она сунула ладони глубже под одеяло, скрестила их на животе, чтобы любая чужая рука встретила только ткань. Свеча догорела и погасла. Темнота не была чёрной, а мягкой, как закрытые глаза. *** Треск разбудил её, как в детстве будил треск льда под коньками. Только теперь звук шёл не снизу, а сверху. По балкам. Сначала — тихий, будто кто-то осторожно ломал тонкие сухие ветки. Потом — настойчивее. Холод пополз снизу к спине. Не уличный, не резкий, а вязкий, стелющийся, как вода, нашедшая щель. Мышцы ног сжались сами. Ладони вцепились в одеяло ещё до того, как она открыла глаза. Она разлепила веки. Тёплый свет снизу — дыхание печи, пробивающееся через щели пола — поднимал балки в полутень. На тёмном дереве поблёскивало что-то белое. Иней. Он рос не от крыши, как должен был, если бы мороз пробирался с улицы. Белые кристаллы расползались из середины балки, как трещина из точки удара. Медленно, лениво, но уверенно. Крошечные иглы цеплялись за дерево, нарастали, соединялись тонкими полосками, образуя светлую сеть. Анна села на кровати. Одеяло сползло к коленям. Воздух у лица пока держал остатки жара, у пола уже стоял ровный морозный слой. Ступни в чулках прижались к матрасу, пытаясь оторваться от воображаемого льда. Снизу донёсся голос Коли, приглушённый, но тревожный: — Слышишь? — кому-то. — В печи как будто… А я же заслонку… Треск стал громче. Иней потянул тонкий усик к щели в полу, именно туда, где стояла её кровать. Будто кто-то искал её на ощупь, проверял направление. «Нашли?» — первая мысль была обжигающе ясной. Вода. Воздух. Те, кто умел вести холод по балкам, как по проводам. Но под этой мыслью шевельнулось другое. Сама стихия. Как будто огромный ледяной механизм под городом дал сбой, выдавил лишнее, и эта лишняя сила потянулась к ближайшему, кто мог её принять или отразить. Если так, она сейчас не только дичь. Её ищут не только люди. Город сам тянется к её рукам. Или к её смерти. Анна положила ладони поверх одеяла, пальцами вниз. На секунду застыла. Снизу послышался шёпот Марфы: — Коля… А если это от неё? От той… — Тсс, — жёстко оборвал он. — Не говори. В его голосе звучал тот же самый вопрос. Иней продолжал тянуться к щели. К её чердаку. К её телу. Она смотрела, слушала треск, ловила каждое шевеление снизу и не знала, что страшнее — чьи-то шаги по лестнице или белая паутина, ползущая к ней изнутри дома. Если холод доберётся до её рук, она не знала, кого он ударит первым — тех, кто спит под полом, или тех, кто ждёт снаружи.