Дверь в подсобку пекарни захлопнулась, глухо и тяжело, будто её прижали плечом. Тёплый воздух сразу налетел, дрожащими полосами шёл от печи. Тянуло свежим ржаным, чуть кисловатым, и сладким, тягучим запахом сдобы с левого стеллажа. Под корсетом кожу обдало жаром так резко, что по спине побежали мурашки — теплу пришлось продираться сквозь холод, давно засевший под рёбрами. Анна стояла спиной к печи, не решаясь сделать шаг ближе. С её перчаток капали тонкие прозрачные капли растаявшего инея. Они падали на каменный пол и тут же исчезали, будто их и не было. На пальцах ещё сидела память: гладкий металл железного ящика в подвале, тяжёлая папка с чужими планами, её имя, втиснутое между строк, как ломоть чёрного хлеба между жадными ладонями. — Сядьте, — подал голос Николай от дверей. Голос сухой, деловой, без лишних слов. Он перешагнул через корзину с булками, поставил на стол глиняный кувшин. От горячего молока поднялся пар, ударил Анне в лицо. За стеной кто-то быстро прошёл, ботинки прошуршали по коридору, хлопнула другая дверь. Гул улицы остался снаружи, приглушённый, словно его заглушили слоями теста и плотной ткани. На узком столе, прямо под лампой, уже лежала смятая, выцветшая записка. Её уголок придавила деревянная солонка, на краю проступило круглое, жирное пятно масла. В верхнем левом углу темнел символ — половина круга, перечёркнутая четырьмя тонкими линиями. Рисунок смотрел на Анну, как кривой глаз, который набросал ребёнок, а взрослые побоялись исправить. — Откуда это? — спросила она по-русски. Мысленно повторила: where from, и только потом вслух, по-английски: — Who brought it, мистер Фэрбёрн? Эдвард сидел боком к столу. Перчатки уже снял и положил рядом, ровно, аккуратной парой, как доказательства в деле. Вид у него был такой, будто он не спал ночь или две: тёмные круги под глазами, щетина плотнее обычной, воротник мундира расстёгнут лишней пуговицей. Но каждое движение — плавное, выверенное, чиновничье. — Мальчишка из порта, — сказал он и чуть замялся на «мальчишка». — Cabin boy. Простите. Разносчик. Я правильно… так? Анна кивнула, не отрывая взгляда от символа. — И вы уверены, — она коснулась края бумажного листка кончиком перчатки, — что это… не просто пугалка для господ полиции? — Хотел бы быть уверен в обратном, — отозвался он. — Содержание, Анна Михайловна, совсем не похоже на пугалку. Он подвинул записку ближе к свету. Чернила расплылись, но буквы держались упрямо. Строчки читались: «Рынок под холмом. Подземный зал. Счёт фракциям предъявит Пятая. Вода встанет. Ветер задохнётся. Огонь заглохнет. Земля треснет. Ночью». Внутри у Анны что-то чуть щёлкнуло. Будто в невидимой машине совпали зубцы. Четыре слова — Вода, Ветер, Огонь, Земля — выстроились в ряд, спокойные, как фигуры в начале партии. Пятая — без имени, без знака. Чистая клетка на поле. Слишком знакомая пустота. — «Вода встанет» — это как? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У нас уже есть признаки, — Эдвард говорил почти протокольным тоном, но пальцы правой руки ритмично стучали по столу. — У набережной течение замедлилось. Рыбаки жалуются, баржи еле-еле тянутся, словно вязнут. Гарнизон докладывал про слишком густой туман. Люди Воздуха уже выставили там патруль. Он перевёл взгляд на неё, потом отвёл в сторону. — Земельщики, по моим сведениям, тоже шевелятся, — добавил. — Они… зашнуровывают район. Он замолчал, подбирая сравнение. — Как угол доски, который вдруг всем показался ценным, — проговорил, слегка поморщившись. Анна провела языком по губам. На губах осел вкус муки, которой здесь задышали все вещи. — Они боятся, что их общее собрание сорвётся, — медленно сказала она. — Или боятся чего-то ещё? — Они боятся потерять контроль, — просто ответил он. — Мы все его теряем. Он встретился с ней взглядом, и ни один из них не отвёл глаз. Секунда — и по стеклу маленького оконца над мойкой изнутри поползла тонкая серебристая нить инея. Линии разошлись, расползлись веточками, как на зимних ветвях. Николай, до этого молча перекладывавший буханки с противня на доски, выругался себе под нос. Грохнул заслонкой печи, прикрывая её. Металл заскрежетал, звук прошёл по нервам Анны, отозвался в зубах. — Это не с улицы, — хмуро сказал он, кивнув на стекло. — Снаружи сейчас капель. Я только что… слышал. Договорить он не стал. Снова повернулся к печи, будто там требовалось срочное дело. Начал перебирать угли кочергой. Движения короткие, сухие — так двигается человек, который уже решил: полезет в чужую беду, но под это решение не хочет подбирать слова. — Вам туда нельзя, — напомнил Эдвард, вернув разговор к главному. — Ни по-человечески, ни… по остальным причинам. Район под надзором. Люди Воды будут рады видеть вас… но не тем способом, который нас устроит. — Значит, вы считаете, что я полезнее здесь, — Анна проговорила чужой, обкатанной репликой, — между печкой и бочкой с мукой? Эдвард медленно сжал губы. — Я считаю, что вы живы — и этим уже сбили чей-то план, — сказал он. — И что у рынка вас не ждут пассивно. Вас туда манят. Как… ключ, который сам подходит к замку. Анна перевела взгляд на окно. Иней уже лёг плотным слоем. Внутри его рисунков угадывались колёсики, зацепления. В одном «колесе» белела выщерблина. Как будто кто-то в глубине кожи отозвался на слово «рынок» и дернул внутри. — Мистер Фэрбёрн, — тихо сказала она. — Сейчас вы говорите как человек… или как должность? Плечо у него дёрнулось, будто его кольнули. — Как человек, который… очень не хочет, чтобы сегодня ночью у набережной погибло ещё больше людей, — ответил он. — И как должность, которая понимает: без вас мы всё равно не пролезем внутрь. Они… закроют всё своими порядками. Мы будем стоять по периметру, считать тела и заполнять бумаги. Его пальцы снова забили по столу, на этот раз чаще, сбивая ровный ритм. — То есть вы тоже хотите, чтобы я туда пошла, — подвела Анна. — Только делаете вид, что рассуждаете трезво. — Я хочу, чтобы вы туда шли не одна и не как их инструмент, — медленно выговорил он. — Если вообще пойдёте. Николай громко хмыкнул у печи. — Если она не пойдёт, — сказал он, не оборачиваясь, — кто пойдёт? Ты? Или твои бумажные начальники? Эх, инспектор, хлеб без огня не печётся. А если огонь без трубы — дом копотью встанет. У вас, в этих ваших, как их, фракциях, труба-то есть? — Печь у них… давно дымит куда попало, — пробормотала Анна. — Они гоняются за копотью. Эдвард внимательно посмотрел на неё. — Вы уверены, что сейчас она — «их»? — негромко спросил он. — Эта печь. Анна сжала края муфты. Ткань под пальцами шуршала, как сухая бумага. — Не начинайте, — резко сказала она. — У нас нет времени на кухонные философии. Запах пригоревшей муки резко ударил в нос. Николай вскрикнул, рванул заслонку, вытащил противень. Край нескольких булочек почернел, корка потрескалась, звук треска лёг в тишину, как короткий удар по металлической гребёнке. — Алёшеньки твои, — проворчал он, будто обращаясь к невидимому помощнику. — Опять отвлёкся. Видишь, Аннушка, чуть отвернулся — и всё, хлеб в уголь. Жар сам пошёл, никого не спросил. Анну качнуло назад. В голове всплыла старая картинка: холерный барак, запах хлорки и гнили, сестра Дарья с пальцами, впившимися ей в запястье. Тогда тоже казалось, что жар бродит по городу сам по себе, а люди только заслонки туда-сюда двигают, не успевая. Она усилием мысли оттолкнула память, как отбрасывают липкий ком теста обратно в миску. — Сядьте, — повторил Эдвард, на этот раз мягче. — Eat. Поешьте. — У нас нет… — Десять минут ничего не решат, — перебил он по-английски. Потом, чуть споткнувшись, поправился по-русски: — Не решат… ситуацию. Вы дрожите. Анна опустила взгляд на руки. По кистям действительно пробегала мелкая дрожь, лёгкая, но настойчивая. С такими пальцами выйти сейчас — каждый неверный шаг может стать для кого-то последним. — Десять минут, — согласилась она. — Но потом мы идём. С вами. Он кивнул коротко, будто подписал документ. — С нами, — вставил Николай. — Я дорогу ногами знаю. Не по их картинкам. Анна хотела возразить. Посмотрела на его взъерошенную голову, муку в тёмных волосах, на широкие ладони, где жили и лопата, и кочерга, и, похоже, не один нелегальный ход. Возражение сдуло само. *** Хлеб оказался белым, почти праздничным, не для будней. Николай разрезал буханку коротким ножом. Лезвие от постоянной работы вытянулось, чуть изогнулось, напоминая узкий ключ. Корка хрустнула чисто, без скрипа. В лицо рванул жаркий пар, пахнущий молоком, дрожжами и тёплым маслом. Анна осторожно взяла крайний ломоть двумя пальцами в перчатке. Тепло пробилось сквозь кожу и ткань, скользнуло к костям. Внутренний холод зарычал, как зверь, которому пододвинули миску и тут же отодвинули обратно. — Масло будете? — спросил Николай, уже густо мажущий себе. — Настоящее. Не этот их… маргарит. — Маргарин, — рассеянно поправил Эдвард, наливая чай из щербатого чайника. — Его ещё не выдумали. — Тем хуже, — буркнул Николай. — Придумают — хлеб испортят. Уголок губ у Анны дрогнул. Смех получился короткий, сухой, но в груди стало чуть теплее. Она отломила кусочек от ломтя, подула по привычке и положила в рот. Корка хрустнула тонко. Мякиш оказался влажным, чуть тянущимся, липнул к нёбу. Масло растаяло, оставило на губах жирную полоску тепла. На несколько секунд мир сжался до этого куска на языке. Не до знаков, не до фракций, не до чужих списков с её именем. Просто до того, что надо прожевать и не подавиться. — В России… — начала она, но замолчала. Те слова, что рвались, сюда не подходили. Не для этих стен. Не для этих людей, которые смотрели на неё не как на сироту или грешницу, а как на партнёра. — В России хлеба мало было? — подсказал Николай, заметив, как у неё прищурился взгляд. — Или много, да не вам? — Много, — коротко ответила Анна. — Только не тем, кто голодал. Она допила чай. Горячая жидкость медленно пробралась вниз, словно протёрла изнутри старую, сырость барака. Внутренний холод чуть отступил, как жар в печи, если заслонку прикрыть, но угли ещё красные. — У нас одну женщину… — неожиданно сказал Эдвард, глядя в чашку. — В доках. Год назад. Нашли в комнате. Официально — apoplexy. Удар. Все рады. Кроме… меня. Он замолчал, покатал чашку между ладонями. — Почему вы — нет? — спросила Анна. — Потому что окно было изнутри покрыто инеем, — тихо ответил он. — В июне. И потому что… — он чуть скривил уголок рта, — в отчёте одного свидетеля значилось: «в воздухе стоял запах… свежего хлеба». В доках. Где хлеб, если появляется, то вчерашний, чёрствый. Чай обжёг горло. Анна опустила взгляд. В глубине чашки плыло бледное отражение её лица, чуть вытянутое, будто в кривом стекле. — Вы думаете… — слова пришлось подбирать, как комочки муки с края миски, — что это была я? — Я думаю, что тогда не знал, что ищу, — сказал он. — А теперь… когда смотрю на этот иней, — кивнул в сторону окна, — не могу делать вид, будто это каприз погоды. Он держал голос ровным, но костяшки пальцев побелели на фарфоре. Николай фыркнул. — Ну и что, инспектор, — буркнул он. — Всё на одну женщину свалишь? Удобно. Всем фракциям праздник, виноватая одна. — Я не сваливаю, — тихо сказал Эдвард. — Я пытаюсь понять, где кончается… — он замялся, — человеческая вина и начинается работа… того, что в ней живёт. Он поднял глаза, встретился взглядом с Анной. — В тот день вы были в доках? — спокойно спросил он. — Нет, — ответила она. Ответ вылетел без задержки. Ложь? Правда? Перед глазами вспыхнул тот июнь: липкая жара Лондона, вымытый дом леди, стол, заваленный тетрадями Дашковой. Скорее всего, она сидела над ними, выводила чернилами чужие английские слова. — Значит, дух хлеба у нас гулял сам по себе, — буркнул Николай. — Печь одна допекла. Анна резко поставила чашку. Фарфор звякнул, звук отозвался под рёбрами. — Перестаньте, — прошептала она. — Это не смешно. Тишина повисла сразу, густая, плотная. Николай шумно выдохнул. — Ладно, — сказал он. — Прости, Аннушка. Я… ляпнул. Язык без костей. Она подняла на него взгляд. В тёмных глазах отражался огонь печи и что-то ещё, тяжёлое, неловкое. Он отвернулся первым. — Мистер Фэрбёрн, — сказала Анна, выпрямившись. — Я пойду. И вы — со мной. И… вы тоже, Николай Трофимович, раз уж… печь у них дым в сторону даёт. Николай усмехнулся одним уголком рта. — Куда вы, туда и я, — сказал он. — Только перчатки не снимай. Остальное… Бог увидит. — Бог… — повторила Анна, не до конца уверенная, слушает ли Он её вообще. Она поднялась. Тело тяжестью отозвалось на еду, но тяжесть эта была спокойная, как у теста, которое наконец подошло. Дар внутри не исчез, только притих, как угли под золой. Стоило кому-нибудь пошевелить кочергой — всё вспыхнет. *** На улицу они вышли втроём, но Николай почти сразу оторвался. Скользнул в сторону, растворился в полосе тени между домами. Шёл впереди, не оглядываясь. Однако его шаги — тяжёлые, уверенные — чувствовались по пружинящему снегу. Снаружи в лицо хлестнул влажный холод. Угольный дым из труб смешивался с речным туманом, делая воздух серым и вязким. Где-то вдали глухо гремели колёса по мостовой. Анна засунула руки глубже в муфту. Дрожь в пальцах уже не так бросалась в глаза, но под ногтями зудело, будто там тоже собирался лёд, готовый вылезти наружу. — Держитесь ближе, — тихо сказал Эдвард. — Здесь всякие ходят. — Ваши? — спросила она. — Не только, — ответил он. — Сегодня ваши, мои и их смешались в одну кашу. Он осторожно оглянулся к углу. Там мелькнул тёмный силуэт плаща, блеснул металлический ободок — кольцо, браслет? Туман сразу съел очертания. — Они патрулируют? — Анна чуть приглушила голос. — Они ищут источник, — сказал Эдвард. — И… объект. Вас. — Значит, я источник? — губы у неё дёрнулись. — Или уже нет? — Не думаю, что они сами понимают, — сухо отрезал он. — Тушат то, чего не зажигали. Фраза повисла между ними, как узкий мост без перил. Они свернули в более узкий переулок. Камни под ногами стали неровными, из-под некоторых сочилась вода и тут же покрывалась тонкой коркой льда. Скрип под подошвами стал резче. Впереди мелькнуло движение. Два силуэта. Один — высокий, плечистый, в грубой куртке. Второй — маленький, с перекошенной корзиной за спиной. Чужой голос резко, ломко прозвучал в сумраке: — Ты что видел, щенок? Говори, или… Мальчишеский всхлип сорвался звонко, как падающий ключ. Анна ускорила шаг. — Не вмешивайтесь, — шепнул Эдвард по-английски. — Late, — так же тихо ответила она. — Уже поздно. Высокий мужчина прижал мальчишку спиной к стене, держал за ворот, так что ткань впивалась в шею. На его руке тускло блестел перстень: круг, перечёркнутый волнистой линией. Вода. — Sir, — сказала Анна по-английски, прежде чем он успел что-то сделать. — Excuse me. Он обернулся резко, раздражённо. — Off, lady, — бросил по-английски. — Official business. Анна переключилась на русский, зная, что он не поймёт, но слова стали для неё отчётливее. — Отпустите его, — сказала она. — Немедленно. Мальчишка, увидев её, застыл, будто мышь под поднятой ладонью. Глаза расширились. На щеке размазанная грязь, на вороте куртки — белые крошки хлеба, похожие на муку из Николиной кадки. У Анны в груди что-то дёрнулось. — Он утром видел лёд на воде, — процедил мужчина на английском, не глядя на неё. Анна уловила смысл по интонациям и отдельным словам. — Он болтает на рынке. Panic. Мы не можем… Эдвард вышел вперёд, доставая из кармана знак. — Inspector, — произнёс он негромко, но с таким оттенком, что мужчина дёрнулся. — Я правильно понимаю, вы решили допрашивать ребёнка в переулке, без свидетелей? Мужчина на секунду завис. Узнал знак, нахмурился, но пальцев не разжал. Хватка чуть послабела, мальчишка шумнее втянул воздух. Анна смотрела на его руку. Вокруг перстня кожа посветлела узкой каймой. Вдоль пальцев прошёл почти незаметный белый обод, как по краю крыши зимой. Она стояла в трёх шагах. Ни к чему не прикасалась. Но воздух между ними стал плотным, как натянутый. С каждой её мыслью «не смей» холод шевелился внутри, стремился наружу, ищя путь. Мужчина резко вдохнул. Пальцы на горле мальчишки дёрнулись. Дыхание у него стало хриплым. Свободной рукой он схватился за грудь, будто под курткой стало тесно. — Чёрт… — выдохнул он. Пар из его рта пошёл гуще. У мальчишки тоже: белые клочки вырывались рывками. Анне самой стало тяжело дышать. Корсет будто ещё сильнее стянули, воздух застрял в горле. «Нет», — подумала она. Не молитва, не приказ. Слово, подставленное, как ладонь под закрывающуюся дверь. Холод не послушался. Он вырвался дальше, к мужчине с перстнем. По его шее выступила тонкая светлая полоса, тянулась вверх, к виску, напоминая морозный рисунок на стекле. Лёд — без её рук. Дар двигался сам, как вода под уклон. Анна отступила на шаг. Потом ещё на один. Спрятала руки за спину, будто могла так перерезать связь между собой и мужчиной. — Отпустите его, — сказала она тихо по-английски. — Let him go. Now. Мужчина попытался ответить, но рот только приоткрылся. Звука не вышло. Глаза выкатились, дыхание сорвалось. В переулке будто стало пусто. Дальние голоса притихли, стук копыт за домами превратился в глухой шорох. Тишина зазвенела тонко. Сердце у Анны гулко ударило. Ещё раз. Между толчками появилась короткая пауза. Мужчина застыл, как кукла, у которой переклинило суставы. Рука с кольцом чуть отошла от мальчишки, пальцы разжались. — Анна, — прошептал Эдвард. — Вы… — Я ничего, — выдохнула она. — Я… не прикасалась. Воздух стал вязким. Рот открыть трудно. Дар толкался внутри груди, искал выход не через пальцы, не через кожу, а прямо в пространство, не спрашивая разрешения. Мальчишка, почувствовав, что его больше не держат, вывернулся. Рухнул на землю, спиной прижался к стене, сжался клубком, закрывая голову руками. Плечи мелко дрожали. Лёд на руке мужчины утолщался, белёсая корка медленно приближалась к перстню. По металлу прошла тонкая трещина. На входе в переулок у женщины в шляпке в руке блеснул маленький лорнет. Стекло тонко, жалобно треснуло. Женщина вскрикнула и выронила лорнет прямо в снег. «Хватит», — подумала Анна. «Пожалуйста». Она зажмурилась. С усилием отвела внимание от мужчины, от его синеватых губ, и схватилась мыслями за мальчишку. Куртка коротка, плечи острые, пахнет дешёвой шерстью и хлебными крошками. Она заставила себя видеть только его, будто другая фигура исчезла. Анна шагнула ближе к ребёнку и опустилась на одно колено. — Посмотри на меня, — мягко сказала по-русски. — Эй. Он медленно поднял голову. Серые глаза, всклокоченные слёзы, но взгляд живой. На ресницах пристыл иней, крохотные иголочки. Она осторожно, только тканью перчатки, поддёрнула воротник его куртки вверх, прикрывая шею. Под грубой тканью ощутилось живое тепло. Холод в груди у неё дрогнул, чуть отступил. Как пружина, которую сжали до упора и на миг отпустили. За её спиной мужчина с кольцом шумно втянул воздух. Тишина треснула, как тонкий лёд под ногой. Хриплое дыхание снова наполнило переулок. Мальчишка прижался к стене, ладонью закрыл рот, чтобы всхлип не вырвался. Анна обернулась. Мужчина стоял, пошатываясь, держась за стену плечом. Лицо побелело, губы посинели. На виске тонкой линией остался светлый след, как отпечаток краткого мороза. Он смотрел на неё так, словно перед ним стояло нечто, чего в его системе понятий нет. Не женщина. Не враг. Не союзник. Отдельная графа, которую некуда приписать. Его взгляд скользнул ниже, к её муфте. По тёмному меху тонкой полоской шёл иней. — Ведьма… — выдохнул он на своём языке. Смысл ей перевода не требовал. Эдвард шагнул вперёд и заслонил её собой. — Вам сейчас следует доставить ребёнка в участок, — сказал он холодно по-английски, с ледяной вежливостью. — Для защиты. Или я займусь этим сам. А вы, сэр, думаю, захотите показаться врачу. Ваше сердце… вроде только что вспомнило, что оно у вас есть. Мужчина сглотнул. Перстень дрогнул на пальце, вспыхнул тусклым светом, потом потускнел. — Она… — начал он. — Она — не в вашей юрисдикции, — мягко перебил его Эдвард. — И, к сожалению, не в моей. Но пока я тут, вы больше не будете цеплять детей в переулках. Договорились? Слово «договорились» прозвучало, как щёлкнувший засов. Мужчина ещё секунду смотрел на них, потом резко развернулся. Почти бегом вышел из переулка, прижимая руку к груди. Туман быстро спрятал его. Анна медленно вдохнула. Тёплый пар от её дыхания поднялся вверх, смешался с влажным воздухом. Голова слегка кружилась. В груди пусто и горячо, как в печи без углей, когда кирпичи ещё держат жар. — Встань, — сказала она мальчику. Он поднялся, опираясь о стену. Ноги под ним тряслись, но он стоял. — Куда ты хлеб нес? — спросила Анна. — На рынок… мисс, — выдохнул он по-английски, споткнулся на «мисс» и перешёл на привычный уличный говор. — Там, под холмом. Там… господа какие-то ходят, нюхают, мерят… что-то. Говорят, сегодня… собрание. Смерть будут… запирать. В… сосуд. Он обрисовал в воздухе круг. Холод вдоль позвоночника прошёл тонкой иглой. — Кто так сказал? — тихо спросила Анна. — Да ваши, господские, — заговорил мальчишка, торопясь. — В плащах, с кольцами. Все бегают, как… — он махнул рукой, не найдя сравнения. Эдвард смотрел на него пристально, почти не моргая. — Ты дорогу в подземелья знаешь? — спросил он. — Не, сэр. Я только до ворот. Дальше их стража. Там, под старым рыбным рядом, дверка чёрная. С замком. «Замок», — отметила Анна. Ещё один. Ещё одна клетка. Её собираются поставить туда вместе с тем, что в ней. — Возьми, — сказала она по-русски и протянула ему маленькую монету. Звякнула она по-любому понятному. — Подойдёшь к тому человеку. — Она кивнула на Николая, который уже снова возник у входа в переулок, будто просто вышел из тени. — Скажешь, что Анна послала. Он даст тебе ещё хлеба. И от набережной держись подальше. Сегодня там… плохо будет. Мальчишка закивал так быстро, что шапка слетела ему на глаза. — Спасибо, мисс, — забормотал он. — Спасибо… Он дёрнулся, будто хотел схватить её за руку. Анна резко отпрянула. Движение получилось слишком быстрым, почти испуганным. Мальчишка замер. Взгляд скользнул по её муфте, по ледяной кайме, и пальцы у него сами отдёрнулись. — Я… не трону, — выдохнул он, будто извиняясь. — Я тоже, — сказала Анна. Николай молча положил мальчику руку на плечо. Тяжёлую, как крышка. Кивнул Анне едва заметно и, не оборачиваясь, повёл мальчишку обратно, к пекарне. *** Дальше они с Эдвардом шли вдвоём. Туман густел, свет фонарей превращался в смазанные пятна, дрожащие, как плохо подогнанные колёсики. Под ногами ледяная корка трескалась длинными узкими линиями. В трещинах местами поблёскивала чёрная вода. — Вы удержали его, — сказал Эдвард после нескольких минут молчания. — Мужчину. — Не я, — отозвалась Анна. — Я… отвела. Как заслонку прижала. А холод всё равно пошёл. Уже сам. — Вы могли дать ему умереть, — спокойно произнёс он. — У вас было бы… моральное оправдание. Как говорят мои коллеги из Воды. «Чересчур настойчивый эмиссар, мешающий делу». — Сейчас вы говорите как должность, — сухо заметила она. — Как голос, который я слышал на совещаниях слишком часто, — поправил он. — Но вы не дали. Анна коротко усмехнулась. — Я себе не дала, — сказала она. — Он… — она коснулась пальцами груди, — не согласился. — «Он»? — тихо переспросил Эдвард. Анна остановилась. Повернулась к нему лицом. Туман обступил их, но в круге их дыхания воздух был чуть теплее. — Я всегда думала, — медленно начала она, — что это я. Моё… дурное сердце. Моя злость, мой страх. Что стоит мне держаться ровно — и… — она на мгновение задумалась над словом, — и всё обойдётся. А сегодня… — она глянула назад, туда, где остался переулок, — он… не слушал. Сам потянулся к нему. Как вода к яме. Как печь, уже раскалённая, когда ты заслонку руками держишь, пока силы есть. Эдвард молчал, не отводя от неё глаз. В его взгляде не было суеверного страха. Только изнурённая внимательность человека, который наконец видит, как всё устроено под кожей. — Вы говорите о нём как о отдельной силе, — сказал он. — Как о ещё одном игроке. Не о себе. — А вдруг так и есть? — тихо спросила Анна. — Вдруг он давно играет сам по себе, а я — только фигура, которой двигают? Она вспомнила иней на июньском окне. Женщину, умершую в доках. Ледяные ожоги у тех, кого она случайно задевала. Порой они умирали не рядом с ней, а позже, в своих постелях, под другими крышами. — Тогда фракции гонятся не за вами, — тихо сказал Эдвард. — А за ним. За тем, кто живёт в вас. За смертью, которая вышла из строя. Он проговорил «смерть» ровно, без шёпота. Словно читал строку про «потери». — Они хотят запереть её, — продолжил он. — В «сосуде». В вас. Официально. Встроить в свою систему. Сделать… пятой частью. Анна поморщилась от английских оборотов, проскочивших в его речи. Но образ странным образом лёг: механизм, где один клапан прикидывается человеком, а на деле дозирует исчезновение. — И что вы предлагаете? — спросила она. — Запереть меня вместе с ним? С их печатью? — Я предлагаю не дать им это провернуть, — ответил он. — И… если получится, — голос у него чуть дрогнул, но он тут же его выровнял, — помочь вам держать заслонку. Пока город… не задохнётся от холода или от огня. Анна присмотрелась к нему внимательнее. — Если я… сорвусь, — чётко проговорила она, — вы… что сделаете? Он взгляда не отвёл. — Вы спрашиваете, убью ли я вас, — так же спокойно уточнил он. — Если это окажется единственным способом остановить… его? Снег пискнул у них под ногами. Туман сгустился так, что они видели почти только лица друг друга и тусклое пятно фонаря вдали. — Да, — сказала Анна. Плечи у неё расправились. Внутри что-то крутнулось, словно зацепилось за новую шестерню. Эдвард молчал чуть дольше, чем требовал вежливый отказ. — Я не дам клятвы, — сказал он наконец. — Ни за, ни против. Клятвы… — челюсть у него напряглась, — для меня слишком серьёзны. Но я обещаю другое: в каждый момент буду думать не о… службе, не об их равновесии. О тех, кто окажется рядом. Если придётся выбирать между вами и всеми остальными — я… выберу остальных. Слова прозвучали грубо, но от них веяло честностью, тяжёлой, как кирпич. Анна кивнула. — Для меня этого… достаточно, — сказала она. Они двинулись дальше. Туман разрезался их шагами и тут же смыкался, как сырое тесто, которое месили, но не довели до конца. Вдали нарастал глухой гул воды под мостами. Не обычный плеск — низкий, надсадный, будто кто-то пытался вдохнуть через слишком узкую щель. *** Старый рынок под холмом днём выглядел убого. Покосившиеся навесы, пустые прилавки, где раньше лежала рыба, серые хвосты, скользкие чешуйки. Сейчас, в полумраке, всё это напоминало поле, с которого убрали почти все фигуры. Остались только пара «пешек»: трое, греющихся у далёкого костра, две женщины с корзинами, да человек в плаще, который задержал на Анне взгляд чуть дольше, чем прилично. Под навесами тянулись вытянутые тени. Запах старой рыбы смешивался с сыростью и гнилой доской. Сквозь щели пола вниз тянуло холодом, будто кто-то снизу осторожно открывал люк. — Там, — тихо сказал Эдвард, едва шевельнув губами. Под старым рыбным рядом, в дальнем углу, темнела неприметная дверца. Замок на ней был простой, железный, с ржавчиной и белыми пятнами соли. Но туман вокруг двери лежал плотнее, чем вокруг. Будто кто-то держал его за шею. — Вам наверняка туда нельзя, — пробормотал Эдвард, уже привычно. — Поэтому мне надо именно туда, — отозвалась Анна. Они двинулись к дверце, делая вид, что просто ищут, где спрятаться от ветра. Пара фигур в плащах равнодушно отвернулась. Один человек — нет. Мужчина с прямой спиной и кольцом Воздуха на руке сдвинулся с места и шагнул навстречу. Но в глубине рынка вдруг раздался глухой крик. Сразу за ним — резкий, рваный кашель, перекрывший всё. По лицу Анны прошёл знакомый холодок. Не изнутри — наоборот, к ней. Волна холода двигалась снизу, из-под досок, как сквозняк, который пробивает подошвы. — Чувствуете? — тихо спросил Эдвард. — Уже началось, — сказала Анна. Где-то там, в сыром подземном ходу, пахнущем плесенью, кто-то умирал. Смерть шагнула раньше, чем фракции успели открыть свои заседания. И тот шаг, что Анна собиралась сделать к двери, вдруг стал похож на чужой ход. На шаг фигуры, которой двигает не игрок у доски, а тот самый пятый, без имени.