Он замер, не дыша, боясь разбить хрупкую тишину, наступившую после исчезновения нитей. Спичка в его пальцах вращалась, превратившись в размытое коричневое пятно. Её тупой конец отстукивал ритм по суставу указательного пальца. В воздухе висел сладковато-медный запах, но теперь в нём проскальзывала нота чего-то кислого — перезревшие ягоды, оставленные гнить на солнце. Фонарь на полу отбрасывал на потолок дрожащий ореол. В его свете трещина в стене казалась чёрным, бездонным ртом. Волков не включил запись. Сначала — понять материал. Его правая рука потянулась к стене сама собой. Не любопытство, а холодная профессиональная необходимость двигала ею. Он снял перчатку. Комнатный воздух коснулся влажной от пота кожи прохладным прикосновением. Кончики пальцев нащупали штукатурку вокруг трещины. Материал был неожиданно тёплым. Слегка влажным, как кожа живого существа после пробежки. Под тонким слоем отделки чувствовалась пульсация. Глухая, медленная, едва уловимая вибрация. Отдалённый гул трансформатора. Или… биение сердца. Его зубы стиснулись сами собой. Челюстные мышцы напряглись до боли. Это не галлюцинация. Физический факт. Дом дышит. — Интересные частотные характеристики, — пробормотал он себе под нос. Голос прозвучал чужим и слишком громким в замкнутом пространстве. — Низкочастотный фон. Модуляция примерно… сорок ударов в минуту. Пальцы прижались сильнее, пытаясь уловить структуру. Штукатурка поддалась. Продавилась на миллиметр. Из-под неё выступила тёплая, прозрачная слизь. Она обволокла подушечки пальцев липкой, тягучей плёнкой. Волков попытался отдернуть руку. Материал, будто живая плоть, сжался. Слабое, но настойчивое объятие удерживало его. Запах усилился — явный аромат забродившего фруктового сока, смешанный с запахом старой, отсыревшей бумаги. Отвращение подкатило к горлу горячей волной. Следом за ним, предательски и ярко, вспыхнул острый, почти эстетический восторг. Какая безупречная, отвратительная биомеханика. Чистая форма жизни, выраженная в гниении и перерождении. Он был здесь, чтобы каталогизировать курьезы. Этот дом был величайшим из них. — Ладно, — сказал он стене. — Отпускай. Протокол осмотра ещё не завершён. Он потянул сильнее, упираясь ногой в пол. Половые доски под каблуком ботинка мягко прогнулись. Раздался тихий, влажный хруст. Не успел он осознать этот звук, как половицы под его левой ногой внезапно ушли вниз. Они превратились не в пустоту, а в нечто упругое и пористое — губчатую ткань. Нога провалилась по щиколотку. Холодная, вязкая масса облепила голень. Волков ахнул. Равновесие было потеряно. Всей тяжестью тела он рухнул на правую руку, всё ещё прилипшую к стене. Боль, острая и жгучая, рванулась от плеча, от старого шрама. Теперь это была не знакомая ноющая тяжесть, а что-то иное. Будто кто-то вогнал под кожу раскалённый гвоздь. И тогда пол засмеялся. Низкочастотный гул исходил отовсюду сразу — из стен, из-под ног, даже из воздуха. Гул нарастал. Учащался. Дробился на тысячи вибрирующих частот, сливающихся в хаотичный, истеричный хохот. Нечеловеческий, лишённый радости звук бился о барабанные перепонки. Звенел в коренных зубах. Заставлял вибрировать рёбра. Пол вокруг его ноги ожил, зашевелился. Он начал медленно, неумолимо затягивать его вглубь. Вязкая субстанция уже доходила до колена. Её холодное прикосновение проникало сквозь ткань брюк. Паника, острая и слепая, сжала горло. Он рванулся, пытаясь высвободить руку. Стена лишь сильнее сжала пальцы. Из трещины выползла новая порция блестящих нитей. Они потянулись к его лицу. — Черт! Черт возьми! Это был не анализ, не протокол — животный крик. Он бил свободной рукой по стене, по полу. Удары поглощались мягкой, беззвучной плотью. Смех нарастал, заполняя собой всё сознание, вытесняя мысли. Он видел, как потолок над ним медленно, почти незаметно, опускается вниз. Тяжёлая крышка гроба. — Ой, а мы тут, я смотрю, уже в пол вростаем? Весело! Голос прозвучал сверху, со стороны двери. Он был таким неестественно бодрым и звонким, что на секунду заглушил даже кошмарный хохот. Яркий луч электрического фонаря ударил Волкову прямо в глаза. Он зажмурился. В свете мелькнула фигура в ярко-жёлтом непромокаемом плаще, нелепом и кричащем в этой полутьме. — Не шевелитесь так бурно, а то оно ещё обидется, — продолжил голос. Его хозяйка шагнула в комнату. По полу разлился резкий, химический запах — хлорка, лимонная кислота, что-то ещё стерильное и агрессивное. Он перебивал сладковатую вонь гниения. — Оно же просто играет. Ну, или кушает. Как посмотреть. Волков, задохнувшись, смог лишь выдохнуть: — Помогите… или заткнитесь. — И то, и другое можно, — женщина весело подмигнула. В её глазах, сузившихся от сосредоточенности, не было и тени веселья. Она скинула с плеча странного вида ранцевидный баллон. Не сходя с места, нажала на рычаг. Из сопла ударила струя белесой пены с тем же едким запахом. Она попала на стену вокруг прилипшей руки Волкова. Эффект был мгновенным. Стена будто дёрнулась в судороге. Тёплая влажность под пальцами сменилась резким, неприятным холодом. Материал съёжился, потрескался. Его хватка ослабла. Одновременно женщина, которую он мысленно уже окрестил «Саншайн» за невыносимый оптимизм, прыгнула вперёд. Странным, скользящим шагом, будто ступая по раскалённым углям. Она схватила его за свободную руку выше локтя. Её хватка оказалась неожиданно сильной и цепкой. — А теперь — марш! Раз, и… Она дёрнула его на себя со всей силы. Пальцы, наконец, отлипли от стены с болезненным, отрывистым звуком. Будто сдирали пластырь. Нога, однако, всё ещё была в плену у пола. Он, лишившись части добычи, взревел — смех перешёл в яростный, низкий рёв. Из щелей между досками полезли тонкие, костяные шипы. Острые и белые, как иглы дикобраза. — Не смотрите, бегите! — крикнула Саншайн. Её голос впервые сорвался на высокую, напряжённую ноту. Она рванула его снова. Волков, собрав последние силы, выдернул ногу из вязкой трясины. Ботинок остался там. Его засосала темнеющая плоть пола. Они вылетели в коридор. Волков, спотыкаясь на одной ноге, успел обернуться. Дверной проём его комнаты быстро зарастал сплетением тех самых костяных наростов. Хруст напоминал ломаемые ветки. Через секунду от проёма осталось лишь неровное, зазубренное отверстие. Рана в теле дома. — Бежать! Саншайн уже мчалась по коридору. Её жёлтый плащ мелькал впереди, как сигнальный флажок. — Он сейчас обидится по-крупному! Они неслись по длинному, тёмному коридору. Стены по обе стороны дышали и шевелились, выпуская волны того же сладкого запаха. Под ногами хрустели и ломались мелкие, острые осколки. Возможно, раньше это была лепнина. Тяжёлое, прерывистое дыхание Волкова рвалось из груди. Оно смешивалось с её собственным, более тихим, но таким же частым. Он не спрашивал, куда бежать. Альтернативы не было. — Сюда! Она свернула в узкий проход, который Волков раньше не замечал — полуарку, завешенную когда-то гобеленом, теперь истлевшим в лохмотья. Они ворвались в следующее помещение. Саншайн с силой захлопнула за собой тяжёлую, дубовую дверь. Щёлкнул какой-то засов. Наступила тишина. Оглушительная после рёва и смеха. Волков прислонился к холодной деревянной поверхности двери. Сердце колотилось где-то в горле. Ноги подкашивались. Он скользнул вниз, опустившись на каменный пол. Тепло. Первое, что он осознал, — это тепло. Не то влажное, болезненное тепло стен, а сухое, ласковое тепло, падающее на лицо и руки. Он открыл глаза, которые зажмурил ещё в коридоре. Они были в зимнем саду. Высокий стеклянный купол пропускал потоки яркого, почти ослепительного солнечного света. Он падал на каменные плиты пола, на мраморные скамьи, на кадки с растениями. Здесь царил идеальный, неподвижный порядок. Лимонные и апельсиновые деревья в кадках стояли симметричными рядами. Их листья блестели, будто только что вымытые. Воздух был наполнен чистым, сухим запахом земли. Слабым ароматом лаванды, растущей в одном из углов. Ничем более. Ни сладкой гнили, ни химической стерильности. Тишину нарушал лишь тихий, убаюкивающий гул — возможно, работала система вентиляции где-то за стенами. Волков закрыл глаза снова, подставив лицо солнцу. Приятная тяжесть тепла давила на веки, на кожу лба, растекалась по напряжённым плечам. Он сглотнул. Во рту пересохло и горько. — Вот, — сказал голос Саншайн. Уже без прежней истеричной бодрости. Просто устало. Что-то холодное и твёрдое коснулось его руки. Он открыл глаза. Она протягивала ему небольшую металлическую флягу. — Вода. Чистая. Не бойтесь, я её сама из дистиллятора на кухне набрала. Там, кстати, ещё кое-что работающее осталось. Удивительно, правда? Он взял флягу, открутил крышку. Сделал небольшой глоток. Вода была прохладной, безвкусной. Самой прекрасной вещью на свете. Он выпил ещё. Влага смывала горечь с языка. Холодная струйка спускалась по пищеводу, успокаивая дрожь внутри. — Спасибо, — хрипло сказал он, возвращая флягу. — Не за что, — она присела на соседнюю скамью, сняла свой яркий капюшон. Под ним оказалось обычное, усталое женское лицо с острыми скулами и светлыми, коротко остриженными волосами. Ей могло быть лет тридцать пять. На ней была простая, поношенная рубашка и рабочие брюки, заправленные в тяжёлые ботинки. От неё по-прежнему пахло химией, но теперь этот запах казался почти безопасным. — Я Сандра. Но все тут зовут меня Саншайн. Видимо, за характер. — Всеволод, — отозвался Волков. — Волков. Я… смотритель. Меня наняли для каталогизации. — Каталогизации, — она повторила без особой интонации. Глядела куда-то в сторону кадки с лавандой. — Ну, коллекция тут и правда уникальная. Только она сама не очень хочет, чтобы её каталогизировали. Она больше… хочет расти. И кушать. — Это что за вещество? — спросил он, кивнув на её баллон. — На стену. — Саморазрастающийся полимер с антисептическими добавками. Я его «Репеллент-7» зову. — Она пожала плечами. — Нашла в подсобке старого лабораторного корпуса. Кажется, тут кто-то до нас тоже пытался бороться. Не очень успешно, судя по всему. Она говорила спокойно, деловито, как о ремонте протекающей крыши. Её предыдущий навязчивый оптимизм куда-то испарился. Осталась лишь усталая, но твёрдая решимость. Волков наблюдал, как она автоматически проверяет содержимое карманов своего плаща. Достаёт ещё один небольшой баллончик. Встряхивает его. Её движения были точными, экономными. Она знала, что делала. — Вы здесь давно? — спросил он. — Дней десять. Может, две недели. Время тут течёт… странно. — Она посмотрела на него прямо. — А вы? Только приехали? — Проснулся сегодня. Вернее… вчера? Не знаю. Услышал смех. — А, это оно, — Саншайн кивнула, как будто он сказал что-то очевидное. — Оно так общается. Или переваривает. Когда что-то новое появляется, сначала смех. Потом… ну, вы видели. Волков вспомнил мужчину в библиотеке. Его экстатическое лицо. Хруст ломаемой кости. Облегчение в старом шраме. Он непроизвольно потрогал плечо через ткань рубашки. — А другие? Здесь есть ещё кто-то? — Были, — её лицо на мгновение стало каменным. — Сейчас… не уверена. Дом большой. И он меняется. Комнаты исчезают, коридоры растут. Я пыталась составить карту, — она достала из внутреннего кармана смятый, испещрённый карандашными пометками лист ватмана, — но она устаревает быстрее, чем я успеваю её рисовать. Вот, — она ткнула пальцем в одну из точек, — мы здесь. Зимний сад. Пока что это одно из немногих стабильных мест. Солнце тут горит всегда, двенадцать часов в сутки. Как по расписанию. Растения живые, но… они не растут. И не вянут. Просто есть. Волков поднялся на ноги. Осторожно перенёс вес на босую ногу. Камень под стопой был шероховатым и прохладным. Он подошёл к одной из стеклянных стен оранжереи. За ней должен был открываться вид на парк, на луга, на небо. Он поднял руку, чтобы прикрыть глаза от бликов, и посмотрел наружу. Там не было ни парка, ни неба. За идеально чистым, чуть тёплым стеклом зияла бесконечная, абсолютно однородная серая пустота. Ни линий горизонта, ни теней, ни движения. Это не была стена — это было отсутствие всего. Полная, всепоглощающая пустота, уходящая в бесконечность во всех направлениях. Солнечный свет из-под купола падал на стекло и… растворялся в этой серой бездне. Не отражался. Не освещал её. Ощущение было таким, будто они находились внутри гигантского аквариума, подвешенного в абсолютном ничто. Колени подогнулись сами собой. Ему пришлось ухватиться за металлическую раму, чтобы не упасть. Головокружение, острое и тошнотворное, ударило в виски. Это было хуже, чем смеющийся пол. Это было отрицание самой реальности. — А где же… вид? — выдавил он, не отрывая глаз от серой бесконечности. За его спиной раздался негромкий, усталый вздох Саншайн. — Вида нет, Всеволод. Его никогда и не было. По крайней мере, с тех пор, как я здесь. Добро пожаловать в инкубатор. Или в аквариум. Или в банку. Называйте как хотите. Главное, что выходов нет. Только внутрь. Глубже. Он оторвался от стекла, чувствуя, как подошвы его ног прилипают к прохладному камню пола. Мир за пределами оранжереи продолжал не существовать, и эта мысль была тяжелее любого физического утомления. Он повернулся к Саншайн. Она сидела на краю каменной скамьи, заросшей мягким мхом, и смотрела на свою карту, словно пытаясь найти на ней ошибку, которая всё объяснит. «Как долго?» — спросил он, и его голос прозвучал хрипло от напряжения. Она не подняла головы. «Достаточно, чтобы понять, что не стоит пытаться. Но недостаточно, чтобы перестать. Примерно так.» Она сложила карту, и шуршание бумаги было громким в тихом, вечном полдне. «Ты сейчас упадёшь, если не сядешь.» Он не хотел садиться. Сидение означало принятие, временное перемирие с безумием. Но колени дрожали, посылая в мозг сигналы о капитуляции. Он опустился на скамью напротив, в двух шагах от неё. Камень был тёплым от солнца, мох пах сухой землёй и чем-то цветочным, слабым, как воспоминание. Он закрыл глаза, и на веках заплясали оранжевые пятна. Настоящее солнце. Настоящее тепло. Ложь была так совершенна, что тело начало расслабляться вопреки воле. «Относительно. Оно… не трогает это место. Как будто это витрина. Или контрольный образец.» Саншайн вытащила из кармана потертую флягу, отпила и протянула ему. Вода была прохладной, безвкусной, идеально чистой. Он выпил жадно, чувствуя, как жидкость растекается по пересохшему горлу. Это был простейший акт выживания, и он вернул его к реальности тела, отвлекая от пустоты за стеклом. «Спасибо,» — пробормотал он, возвращая флягу. «Не за что. В цистернах под полом её тонны. Как и всего остального. Запасы. Для долгой жизни.» Она убрала флягу, и её пальцы на мгновение коснулись его. Прикосновение было твёрдым, шершавым от мелких царапин, живым. «Ты ищешь выход.» Это не было вопросом. Он кивнул, глядя на свои руки. «Я должен был составить каталог. Коллекцию биологических… курьёзов. Я реставратор.» Она тихо фыркнула. «Поздравляю. Ты попал в главный экспонат. Дом — это и есть коллекция. А мы в нём — либо смотрители, либо образцы. Я ещё не решила.» Она замолчала, прислушиваясь к тишине. Тишина здесь была иной — наполненной тихим жужжанием невидимых насекомых, едва уловимым шелестом листьев, которые никогда не опадут. Это был звук законсервированной жизни. «Он тебя слушал. Когда ты говорил со стеной. Он любит, когда с ним разговаривают. Это его питает.» Волков вспомнил низкочастотный гул, модуляцию в сорок ударов. Сердцебиение. «Что он такое?» «Эволюция без ограничений. Воображение, ставшее плотью. Художник, у которого закончились холсты.» Она говорила отстранённо, как будто зачитывала диагноз. «А ещё — тюремщик. И тюрьма.» Он хотел спросить, откуда она это знает, но вопрос застрял в горле. Вместо этого он потянулся к внутреннему карману куртки, к диктофону. Корпус был тёплым, знакомым. Его талисман. Его проклятие. Он нажал кнопку записи. Тихий щелчок прозвучал как выстрел в тишине зимнего сада. Саншайн вздрогнула и резко повернулась к нему. «Что ты делаешь?» «Фиксирую момент,» — сказал он, ставя диктофон на камень между ними. Красный светодиод замигал, беззвучно свидетельствуя. «Это всё, что я умею.» Она смотрела на прибор с таким отвращением, будто это была ядовитая змея. «Выключи. Ты не понимаешь. Он… он слышит это. И хочет, чтобы его записали. Это часть игры. Ты даёшь ему форму. Легитимность.» Но Волков уже не слушал. Он наклонился к микрофону, его голос стал низким, профессионально-бесстрастным, маскируя дрожь. «Протокол продолжения. Локация: условно «Зимний сад». Стабильная зона. Атмосферное давление в норме, температура постоянная, около двадцати трёх градусов. Акустический фон: равномерный низкочастотный гул, источник — структуры дома. Присутствует…» Он не договорил. Пол под его ногами, тот самый прочный, тёплый камень, вдруг дрогнул. Не провалился, а именно дрогнул, как живая плоть под кожей. Из швов между плитами выползли тонкие, влажные щупальца цвета слоновой кости. Они были нежными, почти прозрачными, и двигались с любопытной, исследующей медлительностью, тянусь к мигающему красному огоньку диктофона. Саншайн вскочила. «Я же говорила!» — её голос сорвался на крик. Она рванулась вперёд, чтобы схватить аппарат, но было поздно. Щупальца обвили диктофон, нежно, почти ласково. И поглотили. Камень под ним стал жидким, вязким, втягивая металл и пластик внутрь себя без единого звука. Красный огонёк погас. На месте, где он лежал, осталась лишь идеально гладкая поверхность камня, будто ничего и не было. Волков застыл, рука всё ещё протянута в пустоту. В ушах зазвенела тишина — та самая, полная, всепоглощающая, которую он ненавидел больше всего на свете. Теперь у него не было даже голоса в машине, чтобы её задокументировать.