— За мной! Её голос пронзил густой воздух библиотеки, пахнущий старым пергаментом и чем-то кислым, забродившим. Всеволод не видел, куда она побежала. Мир сузился до крошечной точки перед глазами, до этого лица, вылезающего из стены. Лица отца, собранного из тёмного, лакированного хитина. Человеческие руки, его руки, тянулись к нему из мокрой щели, пальцы шевелились в такт его собственному прерывистому дыханию. Красные точки вместо глаз пульсировали, синхронно с гулом в ушах. Инстинкт кричал беги. Но ноги стали ватными, будто кости растворились. — Сева! Имя, настоящее имя, вырвавшееся у неё, сработало как щелчок выключателя. Он оторвался от гипнотического зрелища, развернулся, спотыкаясь о разбросанные фолианты, чьи переплёты теперь походили на куски высохшей кожи. Саншайн уже была у тяжёлой дубовой двери в дальнем углу, той, что вела, как он смутно помнил, в столовую. Она навалилась на чёрную ручку, и дверь с тихим стоном подалась. Он влетел в проём за ней, ударив плечом о косяк. Боль, острая и ясная, вернула ощущение собственного тела. Саншайн тут же толкнула дверь, и она захлопнулась с глухим, финальным стуком. В полумраке её руки нащупали засов — толстый железный прут. Она вдвинула его в скобу. Звук металла, скользящего по металлу, прозвучал невероятно громко. Тишина. Густая, давящая. Они стояли, прислушиваясь, спинами к холодной древесине. Всеволод ловил ртом воздух, пахнущий пылью, затхлым бархатом и сладковатой, обволакивающей плесенью. За дверью — ничего. Ни шороха, ни скрежета. Только пульсация, низкая и глубокая, проходящая сквозь стены, сквозь пол, входящая в резонанс с его собственным бешеным сердцем. — Кажется… не идёт, — выдохнул он, и голос сорвался на шепоте. Саншайн не ответила. Она медленно отодвинулась от двери, её плечи опустились. В свете фонарика, который она всё ещё сжимала в белой от напряжения руке, её лицо казалось высеченным из мрамора. Холодным. Совершенным. — Сюда, — сказала она просто и повела его вглубь комнаты. Столовая. Длинный дубовый стол, покрытый толстым слоем пыли, похожей на пепел. Стулья, аккуратно задвинутые. На стене — огромное потемневшее зеркало в резной раме, отражавшее их двоих блёклыми призраками. На каминной полке — канделябры, пустые и печальные. Здесь пахло иначе. Не гнилью, а забвением. Застоявшимся временем. Но и этот запах был обманчив. Всеволод провёл ладонью по стене возле камина. Штукатурка была слегка влажной, упругой. Под пальцами она будто дышала. Тихо. Неслышно. Он отвернулся, сжав кулаки. В кармане пальто его пальцы наткнулись на спичечный коробок. Механическое движение: достать, открыть, взять одну спичку. Он начал крутить её между большим и указательным пальцем. Тик-тик-тик о ноготь. Примитивный метроном. Ритм, за который можно зацепиться. — Нужен свет, — пробормотал он, глядя на тёмные глазницы канделябров. — Надолго ли хватит твоего фонаря? — Не знаю. Батареи садятся. Саншайн поставила фонарик на стол столбом света вверх. Он выхватил из мрака кусок потолка с паутиной, похожей на кружевную вуаль. — Здесь должны быть свечи. Искала раньше. Он кивнул, не прекращая движения пальцев. Тик-тик-тик. Звук успокаивал, отвлекал от другого гула. От голоса, который мог вернуться в любой момент. Они обыскали буфет — массивный, тёмный. За дверцами скрипели пустые полки, пахло нафталином и тлением. В нижнем ящике Саншайн наткнулась на огарок стеариновой свечи в жестяном подсвечнике и несколько коробков спичек, отсыревших, но ещё годных. Зажгли. Мягкий, дрожащий свет заполнил пространство вокруг стола, отбросил на стены гигантские, пляшущие тени. Пламя отразилось в тёмном зеркале, удвоилось, стало похоже на два жёлтых, не мигающих глаза. — Сядь, — сказала Саншайн, указывая на стул. — Ты дрожишь. Он не осознавал. Посмотрел на свои руки, лежавшие на столе. Они и правда мелко тряслись. Но не только от страха. От напряжения, которое копилось в мышцах, от этого вечного, пронизывающего холода, исходящего от самого дома. Он сжал их в кулаки, пытаясь остановить дрожь. И замер. При свете свечи кожа на тыльной стороне правой руки выглядела… странно. Не такой, как обычно. Не просто бледной, с синеватыми прожилками. На ней проступил лёгкий, едва уловимый узор. Сеть тончайших, пересекающихся линий, темнее основного тона. Как трещинки на старом фарфоре. Или как чешуйки. Они начинались от суставов пальцев и терялись под рукавом пиджака. Всеволод резко сгрёб руки под стол, в темноту. — Что такое? — спросила Саншайн. Она сидела напротив, её лицо было наполовину в тени, наполовину освещено тёплым свечением. Глаза, большие и тёмные, смотрели на него без осуждения. С любопытством. С ожиданием. — Ничего. Грязь, наверное, — пробормотал он, уставившись на серебряный поднос, лежавший на столе. В его потускневшей поверхности отражалось искажённое, вытянутое пламя и часть его собственного подбородка. — Покажи. — Не стоит. — Сева. Покажи. Его имя на её устах звучало как приговор и как причастие одновременно. Он медленно, будто против собственной воли, вытащил правую руку и положил её на стол, ладонью вниз. Свет свечи падал прямо на неё, подчёркивая каждый миллиметр кожи, каждую неровность. Он ждал. Ждал отвращения. Крика. Шага назад. Саншайн наклонилась ближе. Её дыхание, ровное и спокойное, коснулось его костяшек. Она протянула свою руку, но не дотронулась. Замерла в сантиметре. — Это… красиво, — тихо сказала она. Он вздрогнул, будто её слова были раскалённой иглой. — Что? — Узор. Он похож на… на окаменевшие листья папоротника. Или на крылья моли. Её голос был полон не ужаса, а того же профессионального, почти научного интереса, с каким она когда-то изучала его оборудование. — Это давно? — Не знаю. Не замечал. Он солгал. Замечал. С того самого момента в подвале, с пульсации в плече. Но старался не смотреть. Забыть. — Это же… это неправильно. Это болезнь. Гниение. — Всё гниёт, — возразила она просто. — Дерево. Плоть. Камни. Это просто форма перехода. Одна материя становится другой. Она наконец коснулась его кожи кончиком указательного пальца. Её прикосновение было тёплым. Живым. Резкий контраст с холодом, исходящим от него самого. — Ты холодный. — Дом холодный, — выдавил он. Стыд поднимался по горлу горячей волной, смешиваясь с диким, нелепым облегчением. Она не отшатнулась. Она смотрела. Видела. — И я… я начинаю думать, что это… что это может быть интересно. Как явление. Как звук. Слова вырывались против воли, срываясь, путаясь. — Тот… тот, в библиотеке. У него были мои руки. И лицо… лицо отца. Я должен был испугаться. Я испугался. Но часть меня… часть меня хотела записать. Услышать, какой звук он издаст, когда… когда будет двигаться. Или когда я… Он замолчал, не в силах договорить. Хруст хитина. Сочный, влажный звук разрыва. Он представил его с пугающей ясностью. И в этом представлении был не только ужас. Было… любопытство. Жажда зафиксировать этот уникальный, невозможный момент распада и созидания. — Ты художник, — сказала Саншайн. Не оправдывая. Констатируя факт. — Ты видишь мир иначе. Через призму того, что можно сохранить. Даже если это ужасно. — Это неправильно, — повторил он слабо, но уже без прежней убеждённости. — Здесь нет правильного. Есть только то, что есть. Ты меняешься. Я меняюсь. Дом меняет нас. Она отняла палец, и на его коже осталось призрачное пятно тепла. — Мы голодны? Вопрос был настолько бытовым, настолько неожиданным, что он с трудом переключился. — Я… не знаю. Кажется, нет. — Нужно поесть. Пока можем. Она встала и направилась к тому же буфету, начала открывать нижние шкафчики. — Здесь, в старых домах, часто оставляли неприкосновенный запас. Для непогоды. Она оказалась права. В глубине, за грудами пожелтевших салфеток, она нашла жестяную коробку. Внутри — несколько банок. Без этикеток, покрытых ржавыми разводами. Саншайн взяла одну, встряхнула. Послышался глухой шлепок чего-то тяжёлого. — Мясо, наверное. Или рыба. Рискнёшь? Всеволод кивнул. Риск? После всего? Он взял у неё банку, нашёл в ящике стола старый, зазубренный консервный нож. Механические движения: зацепить, провести, открыть. Шипение воздуха, ворвавшегося внутрь. Запах — солёный, металлический, с оттенком дыма и чего-то неизвестного, пряного. Не отвратительный. Просто чужой. Они разогрели содержимое на импровизированной жаровне — перевёрнутом жестяном подносе, под которым горели щепки, отломанные от ножки стула. Пламя лизало дно, пар поднимался густой струйкой, пахнущей жаром и жиром. Саншайн разделила тёмную, густую массу на две части, используя крышку от банки как ложку. Еда была простой. Солёной. Тёплой. Когда первый комок коснулся его желудка, Всеволод почувствовал, как по телу разливается слабая, но настоящая волна благодарности. Маленькое чудо. Углерод, белок, тепло. Основа жизни посреди этого безумия. Они ели молча, при свете одной свечи. Тени на стенах двигались, когда они двигались. Огромные, безликие силуэты. Всеволод поймал себя на том, что следит за тенью Саншайн. За плавным движением её «руки», подносящей «ложку» к «лицу». А потом посмотрел на свою собственную тень. Она повторяла его движения с небольшой задержкой. Или ему так казалось? Он замер, ложка на полпути ко рту. Его тень на стене тоже замерла. Но потом… её «голова» медленно повернулась. Посмотрела на тень Саншайн. Независимо от него. От его реального положения. Лёд пробежал по спине. — Саншайн, — тихо позвал он. — Мм? — Не двигайся. Смотри. Она застыла, следя за направлением его взгляда. На стену. На их две тени, отброшенные свечой. Тень Всеволода всё ещё смотрела на тень Саншайн. А потом её «рука» — та, что не была занята ложкой — медленно, почти нежно, протянулась. И коснулась «руки» другой тени. В реальности их руки лежали на столе в метре друг от друга. Саншайн резко вдохнула. Тени слились в одно тёмное пятно, бесформенное, пульсирующее на обоях, которые теперь казались не бумажными, а кожистыми, живыми. Потом медленно разделились, вернувшись к своим прежним очертаниям. Но теперь они обе смотрели не на своих хозяев, а прямо перед собой. В темноту комнаты. На них. Всеволод услышал звук. Тихий, ритмичный скрежет. Не из-за двери. Из стен. Из пола. Будто гигантские челюсти перемалывали камень и дерево где-то в самых глубинах фундамента. Дом наблюдал. И теперь он видел не просто двух людей. Он видел связь между ними. Изучал её. Воспроизводил её в грубой, теневой пародии. Он неосознанно потянулся через стол. Его рука, с тёмным узором на коже, легла поверх её руки. Холод встретил тепло. Она не отдернула ладонь. Наоборот, развернула её и сцепила пальцы с его пальцами. Крепко. Так крепко, что кости заныли. Их взгляды встретились поверх пламени свечи. В её глазах он не увидел страха перед тем, во что он превращался. Он увидел признание. Понимание. Они оба были здесь. В ловушке. Меняющиеся. И это «мы» было теперь сильнее, чем его одинокое «я», прятавшееся за микрофоном. Скрежет в стенах на мгновение усилился, затем стих, перейдя в тот самый вездесущий, низкочастотный гул. Но в нём появился новый обертон. Слабая, едва уловимая вибрация, похожая на отдалённый звон стекла. Или на смех. — Он учится, — прошептала Саншайн, не отпуская его руку. — Не только копировать. Чувствовать. Всеволод кивнул. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Он больше не крутил спичку. Он держался за её руку как за якорь. За единственную реальную, тёплую точку в этом холодном, пульсирующем мире. — Что он хочет от нас? — спросил он, и его голос прозвучал чужим. Срывающимся. — В конце концов? Саншайн долго смотрела на их сплетённые пальцы. На контраст её бледной кожи и его потемневших, узорчатых вен. — Звук, — ответила она наконец. — Настоящий звук перехода. Рождения. Или смерти. Он голоден до смысла. А мы… мы здесь, чтобы его накормить. Или стать им. Она подняла глаза. В них отражалось пламя, и в этом отражении он увидел не смирение, а странную, ледяную решимость. — Но пока мы вместе, — сказала она. — Он должен пройти через нас обоих. Он медленно отпустил её руку, и ладонь его, теперь странно лёгкая, опустилась на холодное дерево стола. «Бегство, — подумал он, и мысль эта была лишена паники, лишь констатация факта. — Нужно двигаться». Он поднялся, и стул скрипнул по полу, звук казался оглушительно громким в этой новой, внимательной тишине. — Куда? — спросила Саншайн, но её тон был не вопрошающим, а подтверждающим. Она уже понимала. — Дальше. Глубже. — Он обвёл взглядом столовую, ища выход, кроме того, через который вошли. Взгляд зацепился за массивную, низкую дверь в противоположной стене, обитую потёртым бархатом того же гнилостно-бордового оттенка, что и обои. — Туда. Он подошёл первым. Рука его потянулась к латунной ручке — она была холодной и слегка липкой, будто её только что вынули из пасти какого-то холоднокровного существа. Он сжал её, почувствовав под пальцами не гладкий металл, а странную, мелко-бугристую текстуру. Дёрнул. Дверь не поддавалась. — Сюда, — сказала она просто и повела его вглубь комнаты, подальше от двери. Они оказались в небольшой кладовой или буфетной. Воздух здесь был спёртым, пахнущим старой древесиной, пылью и чем-то сладковато-кислым, напоминающим забродившее варенье. На полках стояли банки с давно утратившими цвет этикетками, пустые бутылки странной формы. В углу, на маленьком столике, лежала охапка пожелтевших салфеток, похожих на высохшие крылья моли. — Нужно отдышаться, — прошептала Саншайн, прислоняясь спиной к стеллажу. Её лицо в тусклом свете, доносившемся из столовой, казалось вырезанным из бледного воска. — Просто… отдышаться. Всеволод кивнул. Адреналин начинал отступать, оставляя после себя ватную слабость в ногах и пустоту под рёбрами. Его взгляд упал на небольшой шкафчик с решётчатыми дверцами. Инстинкт, более древний, чем страх перед эволюционирующими домами, заставил его потянуться к ручке. Внутри, на полке, лежали несколько жестяных банок. Тушёнка. Старый горошек. Он взял банку с мясом, нашёл рядом консервный нож с заржавевшим, но ещё острым лезвием. — Есть хочешь? — спросил он, и сам удивился банальности вопроса. Саншайн посмотрела на банку, потом на него. Уголки её губ дрогнули. — Аппетита нет. Но надо. Он вскрыл банку. Резкий, солёный запах сразу наполнил маленькое пространство. Он нашел две жестяные миски, вытер их краем рубашки. Разделил содержимое пополам. Потом, вспомнив про свечу, вернулся в столовую, взял подсвечник и принес его сюда, поставив на столик с салфетками. Пламя, помещённое в это замкнутое пространство, стало казаться ярче, живее. Он подогрел одну из мисок над пламенем, держа её за край. Металл быстро нагрелся, обжигая пальцы. Пар потянулся тонкой струйкой, пахнущей жиром и солью. Она взяла. Их пальцы снова соприкоснулись. Её — тёплые. Его — всё ещё холодные, с той странной, едва уловимой шероховатостью, будто кожа начала менять текстуру, подобно древесной коре. Она не отдернула руку. Наоборот, её большой палец скользнул по его костяшкам, по темным прожилкам, что теперь проступали четче, будто чернильный рисунок под лупой. — Не бойся, — сказала она тихо, глядя не на его лицо, а на их руки. — Это просто… фактура. Новая фактура. Он замер. Инстинкт кричал спрятать руку, засунуть её в карман, отвернуться. Но её прикосновение было якорем. Он позволил себе ощутить его: тепло её ладони, медленно проникающее в его озябшую кожу, мягкость её подушечек на его суставах. Он слышал их дыхание: её — ровное, чуть учащённое; своё — глухое, с присвистом на вдохе. — Ты видишь это, — прошептал он не вопросом, а констатацией. — Вижу, — ответила она. — Вижу тебя. Не монстра. Тебя, который меняется. Как и я. Она поднесла миску к губам, отпила немного жирного бульона. Потом взяла кусок мяса пальцами, не глядя на него, и откусила. Жест был простой, почти грубый, и в этой простоте была такая нормальность, что у Всеволода сжалось горло. Он последовал её примеру. Еда была пересоленной, мясо волокнистым и немного отдавало металлом банки. Но тепло, расползающееся по желудку, было настоящим, физическим утешением. Роскошью в этом мире тлена. Они ели молча, сидя на полу, прислонившись к стеллажу. Пламя свечи отбрасывало их тени на противоположную стену — две сгорбленные, увеличенные фигуры. Всеволод опустошил миску, поставил её рядом. Его взгляд, блуждающий, зацепился за эти тени. Его собственная тень повторяла его позу: колени подтянуты, голова опущена. Но когда Саншайн подняла руку, чтобы откинуть волосы со лба, его тень на стене сделала то же самое. Четко, синхронно. Он замер, наблюдая. Он не двигался. Но его тень медленно, плавно повернула голову в её сторону, повторяя движение тени Саншайн. Будто дом, впитавший их сплетённые пальцы, их совместную тишину, теперь отражал не их тела, а нечто иное — их связь, отлитую в силуэты из тьмы. И эти силуэты жили своей собственной, зеркальной жизнью.