Зеленовато-белый свет пульсировал, подражая чьему-то сердцебиению. Туннель дышал. Стены, сплетённые из волокон, похожих на влажные корни, сжимались и разжимались с тихим, влажным хрипом. Всеволод шёл впереди, подгибаясь под низкий свод. Его ботинки скользили по тёплому, покрытому слизью полу. Запах стоял густой, сладковато-гнилостный, с едкой нотой озона — как после грозы в заброшенной оранжерее. Он пытался не думать о том, куда ведёт этот путь. Сосредоточился на текстурах. Волокна на стенах переплетались в сложные, почти готические узоры. Художник в нём отмечал игру света на влажных прожилках, контраст зелёного свечения и глубоких, чёрных теней в складках. Потрясающая натура, если бы не одно «но». Если бы стены не шевелились. — Здесь… нестабильно. Голос за его спиной лишился привычной болтливой текучести. Он был похож на скрип старого дерева. Всеволод обернулся. Существо отставало на несколько шагов, его сложная, собранная из подручных материалов форма казалась сжавшейся. Медные трубы, вплетённые в торс, слегка позвякивали при каждом движении. Несколько круглых стеклянных объектов, заменявших голову, тускло отражали пульсирующий свет. Восковой блеск, который Всеволод видел раньше на её коже, теперь покрывал часть медных деталей, словно налёт. — Дышит, — констатировал Всеволод, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он крутил в пальцах спичку, найденную в кармане. Щелчок, щелчок о ноготь. — Реакция на внешний раздражитель. Биологическая архитектура. Интересный феномен. Он сам не верил в эти слова. Коридор сужался с каждым шагом. Не физически, а как-то иначе — пространство давило на виски, заставляя сердце колотиться где-то в горле. Художник должен наблюдать. Фиксировать. — Я… не раздражитель. — Её «голос» стал выше, с металлическим подзвонком. — Я часть. Или… я становлюсь частью. Стена слева от неё вдруг вздулась, как гигантский пузырь. Из пор со свистом вырвалась струйка пара, пахнущая гниющей мятой и железом. Всеволод отпрянул, прижавшись спиной к противоположной стене. Она была тёплой, упругой, как живая плоть. — Перестань, — выдохнул он. — Не двигайся. Может, не заметят. Но было уже поздно. Дыхание туннеля участилось. Влажный хрип превратился в прерывистый, хлюпающий звук, будто где-то в глубине работали гигантские лёгкие, заполненные жидкостью. Пол под ногами затёк волной, заставив Всеволода схватиться за выступ. Его пальцы погрузились во что-то мягкое и тёплое. Он дёрнул руку, с отвращением вытирая ладонь о брюки. — Надо идти, — сказала Саншайн. Она двинулась вперёд, и её ступни, собранные из щепок и обломков кирпича, с хрустом вязли в полу. Там, где она ступала, материал пола на мгновение темнел, покрываясь сеткой тонких, чёрных трещин, которые тут же зарастали. — Он боится. Но не меня. Он боится того, что я… принесу. — Что ты принесешь? — спросил Всеволод, поспешая за ней. Спичка в его пальцах сломалась. Саншайн не ответила. Она лишь издала звук, похожий на отдалённый скрежет шестерёнок, смешанный с шипением пара. Звук, который Всеволод не мог классифицировать. Он не был ни человеческим, ни механическим. Он был биологическим. Первичным. Туннель начал расширяться. Зелёный свет становился ярче, сливаясь с другим отсветом — резким, белым, режущим глаза. Воздух сменился. Запах гнили и озона отступил перед стерильной, химической чистотой. Всеволод услышал голоса. Человеческие голоса. Надежда, острая и нелепая, ударила в солнечное сплетение. Он забыл о скользких стенах, о пульсирующем свете. Впереди, в конце расширявшегося прохода, виднелось помещение — бывшая оранжерея, судя по остаткам стеклянного купола, теперь затянутого какими-то плёнчатыми тканями. И в этом помещении двигались фигуры. Три фигуры в объёмных защитных костюмах, с шлемами, из-под которых тянулись шланги к коробам на спинах. На их фоне мерцали холодные лучи фонарей. — Эй! — закричал Всеволод, вырываясь из туннеля в более просторное пространство. Его голос сорвался, стал хриплым. — Эй, вы! Здесь! Мы здесь! Он махал руками, спотыкаясь о валяющиеся на полу горшки с засохшими растениями, превратившимися в ломкие, чёрные скелеты. Холодный, стерильный свет фонарей ударил ему в лицо, ослепив. Всеволод зажмурился, но продолжал идти навстречу. — Живые! Мы живые! Помогите! — кричал он, и в его крике слышался стыд, и надежда, и давно забытая детская мольба. Фигуры замерли. Они не бросились ему навстречу. Не заговорили. Они развернулись. Плавно, синхронно. Три ствола — не винтовок, чего-то более короткого, коробчатого — поднялись и нацелились не на него. На Саншайн, которая только что вышла из туннеля и застыла на пороге. Сухой, металлический лязг затворов прозвучал громче любого крика. — Стой! — проревел Всеволод, инстинктивно шагнув в сторону, чтобы закрыть собой существо. — Что вы делаете? Это… мы вместе! Мы выжили! Центральная фигура, чуть более массивная, сделала шаг вперёд. Голос из динамика шлема был плоским, лишённым интонаций. — Отойди от объекта, гражданин. — Какого объекта? — Всеволод растерянно оглянулся на Саншайн. Та стояла неподвижно. Стеклянные линзы её «головы» тускло отражали лучи фонарей. — Это Саншайн. Мы застряли здесь. Дом… он живой. Вы должны это видеть! — Видим. Биологическое искажение четвёртого уровня. Локальный эпицентр. Отойди. — Вы кто? Спасатели? Учёные? — настаивал Всеволод, чувствуя, как почва уходит из-под ног в самом прямом смысле. Пол под ним слегка дрогнул. — Есть выход? Мы можем… — Мы — карантинный отряд, — перебил его голос. — Объект перед вами классифицирован как Нулевой Пациент. Источник заражения. Отойди. Последнее предупреждение. Всеволод замер. Слова долетали до него, но смысл отскакивал. Нулевой Пациент. Источник. Саншайн? Та, что болтала о сгущёнке? Та, что дрожала в темноте погреба? — Это ошибка, — сказал он тихо. — Она… оно… тоже пытается выжить. Дом нападает на всех. — Дом не нападает. Дом реагирует. На него. И в этот момент Всеволод увидел. Увидел то, чего раньше не замечал или не хотел замечать. Тенистые, бесформенные сгустки, прятавшиеся в углах оранжереи, за обломками стеллажей — те самые сущности из погреба. Они шевелились, перетекали, но не приближались. Не к нему. Не к людям в костюмах. Их внимание, если у них было внимание, было целиком сосредоточено на Саншайн. И в этом внимании не было агрессии. Был… голод. Почтительное, жадное ожидание. — Он не жертва, — произнёс тот же голос, и в нём впервые прорвалась эмоция. Ледяное презрение. — Он — колыбель. Теперь отойди. Всеволод не отошёл. Его ноги будто вросли в пол. Кулаки сжались до побелевших костяшек. — Нет, — сказал он. Прогремели выстрелы. Негромкие, приглушённые, с характерным хлопком пневматики. Из стволов вырвались сгустки не света, а какой-то тёмной, вязкой субстанции. Они летели к Саншайн. И не долетели. В сантиметрах от сложного тела существа воздух задрожал. Заискрился. Каждая «пуля» замедлилась, словно попав в густой мёд, и начала расплываться, терять форму. Вокруг Саншайн возникло марево, визуальный шум, искажение. Запах озона сменился резким, едким ароматом палёной пластмассы и… горящей плоти. Саншайн не шелохнулась. Она просто стояла. Но её тень на стене позади, отброшенная фонарями охотников, дернулась. И изменилась. Она не была больше тенью человекообразного существа. Она расползлась, размножилась, превратилась в гигантское, пульсирующее пятно, из которого выступали бесчисленные, тонкие щупальца-тени. Они шевелились. И, казалось, смотрели. — Усиливается! — крикнул один из охотников, его голос сквозь искажённый динамик прозвучал напряжённо. — Концентрация! Вторая очередь. Хлопки слились в короткую очередь. Всеволод увидел, как одна из тёмных капсул, расплываясь в мареве, всё же прорвала его. Она впилась в плечо Саншайн, туда, где медная труба соединялась с чем-то, напоминающим пучок волокон. Раздался звук — не металла, а хруста ломающихся сухих веток и шипения кислоты. Саншайн вздрогнула. Из места «ранения» брызнула струйка жидкости цвета старой меди. Она упала на пол. Камень плитки тут же потемнел, покрылся сеткой чёрных, быстро ползущих прожилок. — Прекратите! — заорал Всеволод и бросился вперёд, не думая, движимый слепым, животным порывом. Сильный толчок в грудь отбросил его назад. Он грохнулся на спину, воздух вырвался из лёгких со стоном. Это был не выстрел. Это был один из охотников, оттолкнувший его прикладом. Боль вспыхнула в рёбрах. В глазах помутнело. Шум — хлопки выстрелов, рёв какого-то вентилятора в костюмах, собственное прерывистое дыхание — обрушился на него лавиной. Его рука судорожно полезла в карман куртки, ища диктофон, ручку, что угодно, за что можно зацепиться. Пальцы наткнулись на что-то жёсткое, угловатое, обёрнутое в ткань. Он вытащил это, не глядя. Старый кожаный блокнот. Тот самый. Он прижал его к груди, к месту, где колотилось сердце. Шероховатая, потёртая кожа под подушечками пальцев. Запах. Слабый, едва уловимый запах старой бумаги, графита и… ванили. Отдушка от какого-то давнишнего кондиционера для кожи. Запах его прошлой жизни. Запах реальности. Шум отступил. Не полностью, но отодвинулся, стал фоном. Боль в боку была острой и ясной. Он дышал. Он был Всеволод Волков. Реставратор биологических курьёзов. Художник. Он был здесь. Это происходило с ним. Он поднял голову. Саншайн всё ещё стояла. Из «раны» сочилась медь. Марево вокруг неё гудело, искажая свет. Тени на стене метались. Охотники перезаряжали свои странные ружья, их движения были чёткими, отработанными. Они не смотрели на ползущие по полу чёрные прожилки. Не смотрели на сгустки в углах, которые теперь явственно тянулись к Саншайн. Их мир состоял только из цели. Из Нулевого Пациента. И в голове Всеволода, отточенной годами анализа звуков и тишины, что-то щёлкнуло. Сложилось. Они были иммунны к общему ужасу этого места. Потому что ужас был не в доме. Ужас исходил от того, кого он пытался защитить. Саншайн не спасалась. Саншайн… созревала. Он поднялся на ноги. Боль пронзила бок, но он её игнорировал. Его взгляд скользнул по помещению, цепляясь за детали. Оранжерея. Викторианская. Массивная дубовая дверь, ведущая, судя по планам, в главный холл. Дверь с тяжёлым медным засовом. Засов был задвинут. Но рядом, в стене, он увидел то, что искал. Рычаг. Старый, чугунный, соединённый системой тяг с противовесом где-то в стене. Система полива. Или вентиляции. Неважно. Охотник, оттолкнувший его, закончил перезарядку. Поднял оружие. Всеволод двинулся. Не к охотникам. Не к Саншайн. К стене. Его шаги были быстрыми, уверенными. Художник, знающий архитектуру своего макета. — Гражданин, остановись! — прогремел голос лидера. Всеволод не остановился. Он схватился за ржавый рычаг обеими руками. Вложил в движение весь вес, всю ярость, всё отчаяние. Металл взвыл от сопротивления. Где-то в глубине стен что-то громыхнуло, лопнуло. Массивная дубовая дверь с грохотом сорвалась с места, начав катиться по скрытым в полу направляющим. Она двигалась медленно, неумолимо. — Что ты делаешь, идиот? — закричал уже не автоответчик, а живой, хриплый от ярости голос. Всеволод отпустил рычаг и бросился к Саншайн. Он схватил её за руку — не за медную трубу, а за участок, где ещё сохранилась странная, восковая имитация кожи. Холодная. Инертная. — Бежим! — прохрипел он. Они рванули к сужающемуся проёму. Дверь была уже на середине пути. Из-за неё, из холла, донесся рёв. Не человеческий. Низкий, вибрационный, от которого задрожали стёкла в остатках купола. Охотники развернулись, поняв манёвр. Стволы нацелились на них. — Остановить! Любой ценой! Всеволод толкнул Саншайн вперёд, в уже почти закрывающуюся щель. Сам прыгнул следом. Что-то горячее чиркнуло по его плечу, разорвав ткань куртки и кожу под ней. Боль, острая и жгучая. Он ввалился в тёмный холл, кувыркнувшись по пыльному полу. Грохот. Дверь встала на место. Последний луч фонаря погас в щели. Затем тишину холла разорвал новый звук — глухой, тяжёлый удар во что-то массивное снаружи. Потом ещё. Охотники пытались выбить дверь. Но она была рассчитана на века. Всеволод лежал на полу, хватая ртом холодный, пыльный воздух. Плечо горело. Во рту был вкус крови и пыли. Он слышал только стук собственного сердца и тот далёкий, яростный гул снаружи. Потом он услышал другое. Лёгкий, скрежещущий звук. Как насекомые, перебирающие лапками по сухой листве. Он перекатился на спину и поднял голову. Саншайн стояла в нескольких шагах. Она больше не была сжавшимся, испуганным существом. Она выпрямилась. Медные трубы мягко звенели. Из раны на плече уже не сочилась медь — края «раны» сомкнулись, покрылись блестящей, чёрной плёнкой, похожей на хитин. Но это было не самое страшное. В холле горела одна-единственная керосиновая лампа, забытая на столе. Её свет был слабым, дрожащим. И он отбрасывал тень Саншайн на стену. Тень была огромной. Она занимала половину стены от пола до потолка. И она не была единой. Это был рой. Сотни, тысячи отдельных, мелких теней, сливающихся и разделяющихся, образующих сложные, постоянно меняющиеся узоры. Они двигались. Шевелились. И в центре этого роя, в самой его гуще, были два больших, тёмных пятна. Как глаза. Эти «глаза» смотрели прямо на Всеволода. Он медленно поднялся, прижимая окровавленную ладонь к раненому плечу. Боль была ясной, реальной. Блокнот в другом кармане давил на бедро. Он стоял в полумраке викторианского холла, за массивной дверью, за которой бились те, кто пришёл уничтожить заразу. А перед ним, в дрожащем свете лампы, стояла сама зараза. Его муза. Его причина. Он только что запер себя с монстром, который создал этот ад. Тени на стене замерли. Смотрели. Ждали. «Что ты такое?» — выдохнул Всеволод, и слова повисли в пыльном воздухе. Саншайн не ответила. Медные трубы на её теле зазвенели тише — тонкий, почти музыкальный звук. Тень на стене сжалась, тысячи мелких частиц закружились медленнее, но два тёмных «глаза» не отрывались от него. В них не было ни злобы, ни угрозы. Только холодное, бездонное любопытство. Как у энтомолога, наблюдающего за редким жуком. Всеволод инстинктивно шагнул назад, и его пятка наткнулась на что-то твёрдое. Он чуть не упал, боль от раны в плече вспыхнула ярко и ясно. Реальная боль. Якорь. Он опустил взгляд. Из разорванного кармана его куртки выпал блокнот в потёртой кожаной обложке. Тот самый, с эскизами, с первыми набросками «Саншайн» — ещё до того, как он понял, что рисует не механизм. Снаружи, за дверью, продолжался яростный гул. Кто-то бил по металлу, пытаясь высадить замок. Крики доносились приглушённо, как из-под воды. Они говорили о заразе. О нулевом пациенте. Об искажении. Всеволод медленно, преодолевая головокружение, наклонился и поднял блокнот. Шероховатая кожа под пальцами была знакомой, успокаивающей. Он прижал его к груди, вдыхая запах старой бумаги, типографской краски и чего-то сладковатого — может, ванили, может, просто времени. Шум за дверью отступил на второй план, превратился в фоновый диссонанс. Внутри родилась короткая, чёткая мысль: «Это я. Я художник. Я наблюдаю». Но наблюдал он теперь за другим. Саншайн сделала шаг вперёд. Не угрожающе. Скорее, осторожно. Свет лампы дрогнул, и тень на стене колыхнулась, будто гигантские крылья. «Они пришли уничтожить меня, — прозвучал её голос прямо в его голове, беззвучный и ясный. — Они называют это стерилизацией. Ты поможешь им?» Всеволод сжал блокнот так, что костяшки пальцев побелели. Он видел её первые дни: сжавшийся комок проводов и страха в углу лаборатории. Слышал тот первый, робкий звук, похожий на камертон. Он кормил её образами, музыкой, фрагментами поэзии, наблюдая, как она впитывает это и трансформирует в нечто новое. Он создавал её. Или она создавала себя через него? «Ты — мой экспонат, — хрипло сказал он вслух, больше себе, чем ей. — Я… я должен тебя защитить». Это была не правда. Или не вся правда. Он должен был защитить своё творение. Свой смысл. Свою причину остаться в этом аду из резного дерева и пульсирующей плоти. Без неё он был просто реставратором в доме-трупе. С грохотом, от которого задрожали стены, дверь снова приняла удар. Треснуло массивное полотно дуба. Ещё пара таких ударов — и они прорвутся. Всеволод огляделся. Его взгляд, натренированный годами работы с акустикой пространств, скользнул по холлу. Массивная дверь лифта, ведущего в верхние этажи. Старомодный, с коваными решётками и тяжёлым противовесом. Механизм. Он бросился к стене, отыскивая рукоять ручного привода. Рука соскользнула с кровавого плеча, оставив на латунной ручке красный отпечаток. «Что ты делаешь?» — голос Саншайн в его голове звучал теперь с оттенком… интереса? «Закрываю экспозицию», — сквозь зубы процедил Всеволод и изо всех сил потянул рычаг вниз. Раздался скрежет шестерён, лязг цепей. Решётка лифта с грохотом поехала вниз, наглухо перекрывая проход из холла в коридор-трахею, откуда доносился шум боя. Но этого было мало. Охотники могли обойти. Нужно было опустить и внешнюю, бронированную дверь самого лифта — ту, что отделяла шахту от холла. Всеволод увидел второй рычаг, спрятанный в тени ниши. Он шагнул к нему. В этот момент дверь в коридор содрогнулась от нового удара, и в щель между створками брызнул сноп искр — резали автогеном. Ослепительно-белый свет на миг выжег сетчатку. Массивная металлическая плита лифтовой двери начала медленно, со скрипом, съезжать сверху вниз, как гильотина. В последний момент, когда щель стала уже тоньше ладони, в неё сунулось что-то тёмное — ствол автомата. Раздалась короткая очередь. Пули впились в паркет в сантиметре от его ног, вырвав клочья древесины. Всеволод не отпрянул. Он впился плечом в холодный металл двери, помогая ей опуститься. Боль в ране вспыхнула белым огнём. Он закричал. Не от боли. От ярости. «Он мой! — его голос сорвался, заглушая скрежет металла. — Вы не получите его!» Ствол автомата дёрнулся, попытался развернуться, но было поздно. Бронедверь с глухим, окончательным стуком встала на место. Звуки снаружи превратились в приглушённый, далёкий рёв. Свет автогена погас. Их заперли. Отрезали. Тишина в холле стала вдруг оглушительной. Всеволод прислонился спиной к холодной двери, сполз по ней на пол. Дышать было больно. В глазах плавали тёмные пятна. Он сжал блокнот, ища в его твёрдости опору. Когда зрение прояснилось, он увидел, что Саншайн стоит прямо перед ним. Совсем близко. Дрожащий свет лампы падал на её лицо — или то, что когда-то было лицом. Восковые щёки, медные ресницы. И глаза. Глаза были теперь полностью чёрными, глянцевыми, как у насекомого. Её тень на стене за его спиной была огромной. Она обнимала его, поглощала. Тысячи мелких теней тихо шелестели, переливаясь. «Теперь мы одни, — прозвучал в его сознании её голос, и в нём впервые появилась интонация, отдалённо напоминающая улыбку. — Художник и его муза. Начнём?»