Ударный ветер, едва зародившись, бессильно рассеялся во влажном утреннем воздухе. Кулак Линь И завис на полпути, мышцы его предплечья напряглись, словно тетива, натянутая до предела, но в самый момент, когда должна была вырваться сила — он ослабел. Не от усталости, а от чего-то более глубокого. Из глубин даньтяня пришло знакомое чувство грызения, будто что-то крошечными зубками скребло его внутренности. Затем подступила странная пресыщенность, застрявшая в груди и перехватившая дыхание. С холодом, подобным испарениям на мокром синем камне, сбоку донесся голос наставника Линь Мана. Он не смотрел на Линь И, его взгляд скользнул к задним рядам строя. Несколько молодых членов рода, сдерживая смех, подрагивали плечами. Линь И услышал, как кто-то на выдохе произнёс: «Третья форма «Тигриный рёв в лесу»? По-моему, это больной кот зевает». Кончики пальцев Линь И машинально отстукивали по внешней стороне его бедра. Два удара, пауза, ещё один. Ритм, несущий ощущение давления. Он медленно принял исходное положение, выпрямился. Утренний свет падал наискось на тренировочную площадку, вытягивая его одинокую тень в длинную полосу, пригвождённую за пределами чётких, единообразных теней от кулаков. Скудная истинная ци, выжатая из почти иссохших каналов, тонкая, как паутинка, с трудом продвигалась по пути «Кулака усмиряющего тигра». Достигнув ключевой точки даньтяня, чувство грызения внезапно усилилось. На этот раз это был не скрёб, а рвущая боль. У Линь И на мгновение потемнело в глазах, во рту возник привкус тяжёлой железистой горечи. Чувство пресыщения стало ещё сильнее, тяжёлым грузом опускаясь вниз, словно он только что проглотил кусок сырого железа, пропитанный ледяной водой. Он стиснул зубы, до боли напрягая скулы. Кулак снова устремился вперёд. «Каналы закупорены, чувство ци отсутствует, осталась лишь пустая форма», — на этот раз голос Линь Мана был обращён к нему, негромкий, но достаточно громкий, чтобы услышали все. «Линь И, отойди. Не мешай тем, кто сзади». Два слова обрушились вниз. Рука Линь И всё ещё застыла в воздухе. Пот со лба затек в глаза, вызывая резкую боль. Он увидел на возвышении нескольких старейшин, проводивших утренний обход, стоящих там, словно каменные стелы, окутанные утренним светом. Третий старейшина Линь Чжэньхай медленно вращал в руке два чёрных железных шара, издавая скрипучий, раздражающий звук. Его взгляд изначально был устремлён вдаль, но теперь переместился. Презрение. Он слишком хорошо знал это выражение, видел его каждый день последние три года в зеркале. Но сейчас, в глубине этого презрения, что-то мелькнуло. Слишком быстро, почти как иллюзия. Страх? Глубокий, даже уставший страх. И ещё… жалость? Третий старейшина отвел взгляд, наклонившись к стоявшему рядом управителю, и что-то тихо сказал ему. Управитель кивнул, его взгляд тоже скользнул по Линь И, словно по пятну, которое нужно стереть. Линь И опустил руку. Пять плотных и шесть полых органов всё ещё ныли, упрямое чувство пресыщения засело внутри, вызывая тошноту. Он вытер уголок рта, кончики пальцев окрасились алым. Обратный удар внутренней энергии, снова кровь. Он развернулся и покинул пространство, наполненное единым свистом кулаков и ног, направившись к краю тренировочной площадки. Мокрый синий камень был скользким, его походка слегка пошатывалась. Кто-то позвал его. Это был двоюродный брат Линь Сюань, стоявший в первом ряду строя, только что закончивший комплект, его дыхание было ровным, на лбу лишь тонкая испарина. Он подошёл, на лице — уместная забота. «Такой бледный? Я же говорил тебе, если тело не в порядке, не насилуй себя. Иди отдохни, пилюлю для укрепления основы… позже велю доставить тебе». Слова были обстоятельными. Но не взгляд. Этот взгляд говорил: тебе место там, где ты и должен быть. Линь И смотрел на него. Намеренно замедлив темп, он произнёс каждое слово, будто взвешивая его. «Моя пилюля для укрепления основы, — спросил он, — в этом месяце, кажется, я её так и не видел?» Забота на лице Линь Сюаня застыла. «На складах напряжёнка, ресурсы рода в первую очередь идут перспективным членам. Ты же знаешь». Он похлопал Линь И по плечу, не слабо. «Не забивай себе голову, главное — поправь здоровье». Тепло его ладони просочилось сквозь тонкую тренировочную одежду. Линь И не шелохнулся. Ритм его пальцев прекратился. В груди тот тяжёлый кусок «сырого железа», казалось, пошевелился. «Вот как», — выдохнул он два слова и, больше не глядя на Линь Сюаня, направился прямо к углу у края площадки, где сложен разный хлам. Там, опустив голову, старый немой слуга Лао Хуан грубой тряпкой протирал стойку для оружия. Проходя мимо, Линь И не остановился, но Лао Хуан, не прерывая движений, вытащил из-за пазухи что-то, завёрнутое в промасленную бумагу, и быстро сунул в его опущенную руку. Лао Хуан поднял мутные глаза, посмотрел на него, затем на серое небо, и его грубая рука медленно изобразила жест — большой и указательный пальцы, словно что-то удерживая, медленно разводились в стороны. Значение: не торопись. Затем он снова опустил голову и продолжил вытирать, будто ничего не произошло. Линь И сжал свёрток в промасленной бумаге. Грубое тепло пампушки сквозь бумагу согревало его ледяную ладонь. В горле у него стоял ком, он ничего не мог сказать, лишь едва заметно кивнул и сунул пампушку за пазуху. Рядом с сердцем, прижатая к груди, лежала ещё и фамильная нефритовая подвеска, холодная и твёрдая. Просьба об отгуле по состоянию здоровья была нетерпеливо одобрена жестом Лин Мана. Лин И вышел через боковую дверь тренировочного поля. Утренний холодный ветер ударил ему в лицо, и только тогда он осознал, что одежда на спине уже промокла от холодного пота, прилипнув к коже. Он не вернулся в свой уединённый и ветхий дворик, а направился по горной тропинке, ведущей к родовой кумирне. Потому что, когда он повернулся, чтобы уйти, краем глаза он заметил — третий старейшина Лин Чжэньхай поспешно покинул возвышенную платформу с мрачным лицом и быстрым шагом направился в сторону кумирни. По пути туда лежала роща древних стел. Сердце Лин И тяжело ударило в груди. Он должен был последовать. Некоторые слова, которые нельзя было спросить в лицо, возможно, можно было подслушать. Роща древних стел стояла в утреннем тумане, словно ряды безмолвных гигантов. Поверхности каменных стел были покрыты тёмно-зелёным влажным мхом, смазывая записанные на них славу предков и секреты боевых искусств. В воздухе витал запах гниющих свитков и земли. Лин И юркнул за ближайшую огромную стелу, и холодная каменная поверхность мгновенно вытянула из его спины последние остатки тепла. Туман колыхнулся, впереди послышались намеренно приглушённые шаги, и не одного человека. А ещё голоса, отфильтрованные влажным воздухом, прерывистые, но как ледяные шипы, один за другим вонзающиеся в барабанные перепонки Лин И. «… Состояние «сосуда»… хуже, чем предполагалось». Незнакомый, слегка хриплый мужской голос. «Колебания печати становятся всё чаще». Это был голос третьего старейшины Лин Чжэньхая, лишённый обычной торжественности, которую он демонстрировал на публике, осталась лишь тяжёлая усталость. «В прошлое полнолуние оберег в кумирне без причины треснул. А ведь только началась осень». «Боюсь, до следующего жертвоприношения предкам не дотянет». Хриплый голос продолжил с зловещей уверенностью. «Этот «сосуд» в нашем поколении…» Голос Лин Чжэньхая оборвался, словно он взвешивал слова, и в итоге превратился в едва слышный вздох. «Слишком слаб. Ещё тогда не следовало… эх». Кровь Лин И, казалось, мгновенно застыла, а в следующее мгновение вскипела. Каждое слово было как раскалённое клеймо, вжигающееся в его мозг. О ком они говорили? О чём? Было ли это связано с кровавыми осколками, мелькавшими в его ночных кошмарах? С той странной болью и ощущением сытости во время тренировок? С ним, «отбросом»? Он машинально поднял руку и крепко сжал нефритовую подвеску на груди. Жгучая боль пронзила ладонь, и Лин И едва не вскрикнул. Он опустил взгляд и сквозь пальцы увидел, что на поверхности обычно тусклого, сероватого древнего нефрита внезапно проступил тусклый, искажённый символ, словно холодное пламя, мелькнувшее и исчезнувшее. Хотя свет был слабым, в этой дымке тумана и тёмной роще стел он был как искра в ночи. Резкий окрик третьего старейшина прозвучал как гром, мгновенно рассекая туман. Тяжёлые шаги стремительно приближались. Лин И резко отдернул руку, жар от подвески ещё не утих, обжигая кончики пальцев. Он прижался спиной к холодной стеле, сердце бешено колотилось в груди, отдавая болью в рёбрах. Бежать? Уже поздно. Туман взволновался под воздействием невидимой энергии, расходясь в стороны. Фигура Лин Чжэньхая появилась в десяти шагах, лицо его было землистым, а взгляд, словно молния, пронзал тени рощи стел. За ним следовал средних лет управитель в серой одежде, с угрюмым лицом — тот самый, чей хриплый голос звучал ранее. Взгляды обоих почти одновременно устремились на сторону стелы, где прятался Лин И. «Лин И?» — голос Лин Чжэньхая был сдавлен от гнева, но в нём чувствовалось и нечто более сложное, почти испуг. — «Что ты здесь делаешь?» Лин И медленно вышел из-за стелы. Ладонь всё ещё ныла, он заставил себя выпрямиться и встретиться взглядом с третьим старейшиной. Горло пересохло от боли, он облизнул губы, почувствовав привкус оставшейся крови и солёного пота. «Я… плохо себя чувствую, хотел найти тихое место отдохнуть. Не знал, что третий старейшина здесь совещается». Лин Чжэньхай пристально смотрел на него, задержав взгляд на его лице, затем скользнул по его естественно опущенной, но слегка сжатой правой руке. Взгляд был острым, словно желая содрать кожу и посмотреть, что скрывается в костях. Управитель в сером рядом смотрел холодно, его рука уже лежала на рукояти короткого меча у пояса. «В роще древних стел сильна иньская энергия, не тебе здесь находиться». — Наконец заговорил Лин Чжэньхай, его тон вернулся к привычной строгости, но под ней всё ещё сквозила усталость. — «Возвращайся. Без разрешения не покидай свой дворик». «Почему?» — спросил Лин И. Голос был негромким, но от напряжения казался пронзительным. Кончики его пальцев снова машинально попытались постучать, но он сдержался. — «Мои пилюли „Пэйюань“, мои границы передвижения, и ещё…» Он замолчал, глядя прямо на Лин Чжэньхая. — «Что это за «сосуд», «печать», о которых вы только что говорили?» Зрачки Лин Чжэньхая чуть сузились. Управитель в сером сделал шаг вперёд, его аура внезапно стала опасной. «Есть вещи», — Лин Чжэньхай произносил каждое слово, будто выжимая из себя ледяную крошку, — «которые лучше тебе не знать. Веди себя смиренно, Цзыюань». Он назвал его по имени-цзы. Не полным именем, а цзы. Но тон был холоднее, чем когда-либо. «Это для твоего же блага, — Лин Чжэньхай повернулся, больше не глядя на него, его голос донёсся сквозь туман, тяжело ударив по сердцу Лин И. — И для блага семьи Лин». Серый чиновник в последний раз бросил взгляд на Лин И, и в его глазах не скрывались ни предостережение, ни глубокая настороженность. Затем оба повернулись и быстро растворились в густом тумане, направляясь прямо к родовой храмовой зале. Жгучая боль в ладони постепенно утихла, нефритовый кулон вновь стал холодным, прижимаясь к его груди. Грубая лепёшка в его объятиях всё ещё сохраняла остатки едва ощутимого тепла. А впереди туман сомкнулся, поглотив фигуры и слова, оставив лишь бесчисленные безмолвные каменные стелы с выцветшими иероглифами, словно холодные надгробия. Он медленно поднял руку, глядя на слегка дрожащие кончики пальцев. Тусклая вспышка таинственного знака, когда кулон нагрелся… Что это было? Почему на родовом нефрите, передававшемся из поколения в поколение, появилось нечто подобное? Чего они боятся — «отброса» Лин И или… чего-то в его теле, о чём он сам даже не подозревает? Пронизывающая боль. Чувство сытости. Обрывки тёмных воспоминаний, ему не принадлежавших. Глубоко скрытый страх в глазах старейшин. А ещё «сосуд», «печать», «не протянет до следующего поминального обряда»… Осколки сталкивались в его мозгу, издавая пронзительный звон. Лин И медленно сжал кулак, ногти глубоко впились в ладонь, оставив несколько полумесячных белых следов. В последний раз он взглянул вглубь древнего леса стел, затем повернулся и направился к своему полуразрушенному дворику, где он фактически находился под домашним арестом. Унижение всё ещё жгло его изнутри, но нечто более острое, более холодное, поднималось из-под этого пепла. Нефритовый кулон у его груди, казалось, вновь излучал едва уловимое тепло, словно тлеющие под землёй угольки, незаметно разгораясь в забытом всеми уголке. Гранитные плиты тренировочного поля впитали утреннюю росу, и по ним было мокро и скользко ступать, словно по спине холоднокровного существа. Лин И, опираясь на колени, поднялся, вкус железа во рту ещё не рассеялся. Он вытер с уголка рта пену с кровью, взгляд провожая серую фигуру, исчезающую в глубине галереи, — третьего старейшину Лин Чжэньхая. Окружавшие его члены клана уже разошлись, продолжая утренние занятия. Свист кулаков, звуки дыхательных упражнений. Никто больше не смотрел на него. Отброс, не способный даже завершить базовый комплекс «Покорение тигра», не стоил их внимания. Лин И двинулся, покидая тренировочное поле. Боль в правой руке поднималась вдоль лопатки, но глубже, в пустом месте даньтяня, возникало странное… чувство сытости. Как будто та рассеявшаяся ци, которую он только что выпустил, была кем-то слизана начисто. Он должен был вернуться в свою полуразрушенную комнату в самом дальнем углу западного крыла. Но он свернул. Древний лес стел находился за родовой храмовой залой. Названный «лесом», на самом деле он состоял всего из семнадцати-восемнадцати стел в половину человеческого роста, столь древних, что надписи на них стёрлись ветром и дождём, оставив лишь неглубокие впадины. Утренний туман ещё не рассеялся, влажно обвивая каменные стелы, смешиваясь с запахом мха и гниющей бумаги. Лин И юркнул в тень двух стоящих рядом стел, прижавшись спиной к холодной шероховатой поверхности камня. Третий старейшина стоял в глубине рощицы перед наклонившейся стелой, спиной к нему. Перед ним стоял ещё один человек, одетый в простую серую куртку слуги, но спина у него была прямой. Это был не обычный слуга. Лин И затаил дыхание. Сердце колотилось о рёбра, и звук был так громок, что он сам испугался. «…Больше нельзя медлить, — голос слуги был очень тихим, доносился сквозь туман, слегка искажённым. — Колебания „сосуда“ в этом поколении становятся всё чаще. В прошлое полнолуние заветный предмет в храмовой зале сам по себе гудел всю ночь». Лин Чжэньхай не обернулся. В руке он сжимал два чёрных шарика из тёмной стали, медленно вращая их. Шарики терлись друг о друга, издавая тонкий, но резкий скрежет, словно какой-то жук грызёт дерево. «А печать?» — спросил Лин Чжэньхай. Его голос был глубже обычного, обёрнутый в усталость, которую Лин И никогда раньше не слышал. «Средства, оставленные предками, ещё держатся. Но…» Слуга сделал паузу. «Боюсь, не протянут до следующего поминального обряда. Эта вещь… кажется, „просыпается“ всё раньше». Кончики пальцев Лин И впились в ладонь. Эти слова, словно ледяные шила, вонзились в его мозг, взбаламутив трёхлетний туман. Пронизывающая боль, возникавшая каждый раз во время тренировок, это странное чувство сытости, кровавые образы, мелькавшие в ночных кошмарах и не принадлежавшие ему, — осколки начали складываться, их края были острыми, пульсируя у висков. «Что тут можно сказать?» — Линь Чжэньхай наконец перестал вращать железные шары. Туман сгладил очертания его профиля. «Следить, охранять, ждать. Дождаться церемонии поклонения предкам, вынести родовые артефакты и провести усиление. До этого…» — он вздохнул, вздох был так тяжел, словно вот-вот упадет в сырую холодную землю, — «не дай ему узнать. Ни малейшего слуха. Ребенок Цзыюань… слишком умен. Чем больше знает, тем быстрее умрет». Казалось, вся кровь в теле Линь И застыла, а в следующий миг с грохотом хлынула обратно, оглушая звоном в ушах. Страх? Нет, нечто острее страха поднялось из желудка, обжигая горло. Это была ярость — от того, что его полностью одурачили, держали как вещь, и само его существование покрылось зловещей тенью. Он машинально сжал яшмовую подвеску, висевшую у него на груди. Память матери, теплая белая яшма с простым узором облаков. Но это был не теплый жар, а обжигающая острая боль, от пальцев мгновенно пробежавшая по всей руке. Линь И сдавленно крякнул, чуть не разжал руку. Он опустил взгляд — Тусклые, похожие на кровяные прожилки темно-красные руны на мгновение мелькнули на поверхности подвески. Крайне слабые, но совершенно отчетливые. Это был не узор облаков. Это были извивающиеся, похожие на цепи узоры, плотно обвивавшие нечто пустое в центре подвески. Линь Чжэньхай резко обернулся, его взгляд, словно молния, пронзил сероватую пелену тумана и точно впился в направление стелы, где прятался Линь И. Усталость на его лице вмиг сменилась резкой настороженностью и еще кое-чем… Линь И наконец разглядел — это была глубокая, почти материальная, боязнь. Резкий окрив разорвал тишину, вспугнув ворон, устроившихся на сухих ветках среди стел. Линь И хотел бежать, но ноги будто налились свинцом. Подвеска все еще была горячей, странное свечение рун уже погасло, но остаточная жгучая боль пробиралась в кости. Он раскрыт. Из-за этой яшмы, этой «памяти», которую он носил семнадцать лет и никогда не снимал. Фигура Линь Чжэньхая рассекла туман, несколькими шагами он оказался рядом. Подол его серого халата скользнул по сырой земле, запачкавшись темной грязью. Он смотрел на Линь И, затем на подвеску в его плотно сжатой руке, все еще слегка дымившуюся жаром. Его лицо перешло от землистого к сложной бледности. «Линь И?» — его голос стал тише, но опаснее, — «Что ты здесь делаешь?» «Я…» — горло Линь И пересохло, выдавил он хрипло, — «Проходил мимо. Плохо себя почувствовал, хотел найти тихое место…» «Тихое место?» — перебил его Линь Чжэньхай, скользнув взглядом по холодным стелам вокруг, — «В Древнем лесу стел сильная иньская энергия, не тебе тут быть». Его взгляд снова вернулся к подвеске, зрачки почти незаметно сузились, — «Только что… ты что-то видел? Слышал?» Линь И заставил себя поднять глаза и встретить этот испытующий взгляд. Он не мог отводить взгляд. Отвести — значит признать. Он медленно разжал руку, сжимавшую подвеску, позволив ей естественно опуститься обратно на грудь, кожа под ней все еще пылала. «Туман слишком густой, ничего не разглядел», — нарочито замедлил он речь, каждое слово словно осторожно ступало по льду. «Третий старейшина, мои пилюли для закалки тела и порошки для пополнения ци в этом месяце опять не выдали полностью. Я хотел спросить…» «Дела с пилюлями пусть решают управляющие», — снова перебил Линь Чжэньхай, тон не допускал возражений. Он сделал шаг вперед, приблизившись к Линь И. Тот почувствовал легкий запах сандала от него и еще один, более скрытый, похожий на запах старого металла. «Цзыюань», — вдруг изменил он обращение, в голосе вновь просочилась та усталость, смешавшись с суровой основой, отчего звучало особенно странно, — «Есть вещи, о которых тебе лучше не знать. Веди себя смирно, хорошо отдыхай в своем дворике. Чего не хватает, пусть немой слуга Лао Хуан идет забирать». «Без моего разрешения не покидай свой двор. Понял?» Линь И стоял на месте, глядя, как третий старейшина развернулся и с тем слугой быстро скрылся в глубине леса стел. Туман снова сомкнулся, поглотив их силуэты, поглотив и те обрывки фраз. Сосуд. Печать. Эта вещь. Не продержится до следующего поклонения предкам. Температура подвески наконец начала спадать, оставляя онемение и острую боль. Он опустил голову, глядя на ладонь. На том месте, где он только что сжимал подвеску, на коже отчетливо проступил бледно-красный, цепной след, медленно исчезающий. Это была метка. Тайна, выжженная в его плоти и крови, лишь краешек которой он только что увидел. Линь И медленно сжал пустой кулак, вонзив ногти в остатки этого следа. Унижение на тренировочном поле, насмешки сверстников, равнодушие наставников, три года тумана в голове и само сомнение — все это, тяжелым грузом давившее на него, вдруг было пронзено холодом, еще более ледяным и острым. Он развернулся и пошел в сторону того угла в западном крыле. Сначала шаги были нетвердыми, затем становились все устойчивее. Спина выпрямилась. Он шел сквозь рассеивающийся утренний туман, сквозь оживающие коридоры родовых земель. По пути ему встречались рано вставшие члены рода, их взгляды по-прежнему были равнодушны или с привычным презрением. Он встречал эти взгляды, и в уголке его рта даже проступила едва заметная, почти невещественная улыбка. В груди сердце, слишком долго пребывавшее в безмолвии, было сжато незнакомой тревогой и острой, до боли пронзающей жаждой познания, пробивающейся словно из-под земли. Перед ним оказалась обветшалая деревянная дверь дворика. Он вошёл внутрь и закрыл её за собой. Оторвавшись от внешнего света и людских голосов, в маленьком дворике остались лишь привычная прохлада и запах плесени. Из щелей каменных ступеней пробивалась сухая трава, в углу навалена куча опавших листьев. Он подошёл к старому полузасохшему дереву софора, стоявшему посреди двора, прислонился спиной к шершавому стволу и медленно сполз на землю. Тёплый и гладкий белый нефрит теперь на ощупь был прохладным, будто тот жуткий обжигающий жар и проявившиеся руны были всего лишь галлюцинацией. Однако отпечаток бледно-красной цепи на ладони, который сейчас окончательно исчезал, и не покидающее глубин даньтяня чувство сытости — всё это с яростью кричало об обратном. Не пытаться ощутить эту скудную истинную ци. Вместо этого внутрь, в ту тёмную глубину, которая каждый раз при практике вызывала адскую боль, а после неё порождала странное чувство насыщения, осторожно протянуть нить сознания. Осколок вонзился в него. Не изображение, а ощущение. Холодный металл сжимает запястье, пронизывающая до костей стужа, густой, нерассеиваемый запах крови, наполняющий нос и рот, и... голод. Самый первобытный голод, пожирающий всё сущее, сокрушающий души. Не его. Совершенно не принадлежащий семнадцатилетнему Линь И. Он резко открыл глаза, тяжело дыша, лоб мгновенно покрылся холодным потом. Сердце бешено колотилось в груди, причиняя боль. Сухие ветви софоры над головой тихо шелестели, просеивая редкие пятна света, падавшие на его бледное лицо. Ворота дворика были закрыты. За ними изредка раздавались шаги, принадлежащие другому миру, не имевшему к нему отношения. Линь И медленно поднял руку, кончики пальцев бессознательно, раз за разом, постукивали по холодной синеватой каменной плите рядом. Тук. Тук. Тук. Создавая монотонный и угнетающий ритм. Его взгляд упал на закрытую деревянную дверь, затем вернулся к нефритовой подвеске в руке. Страх всё ещё был, унижение не исчезло. Но что-то уже стало иным. Они хотели, чтобы он смирно оставался в этом дворике, был невежественным «сосудом», ожидая некоего предопределённого момента. Он медленно сжал пальцы, крепко зажав нефритовую подвеску в ладони. Очень тихо, почти шёпотом, задал себе первый и единственный ясный вопрос этой главы: Ветер, проникая сквозь щели в обветшалой ограде двора, издавал стонущий низкий свист, не давая ответа. Правая рука Линь И застыла на полпути, мышцы предплечья напряглись, словно натянутая тетива лука, но в самый момент, когда должна была вырваться сила — ослабела. Это была знакомая боль из глубин даньтяня, будто внутренности пожирало нечто бестелесное, наступавшая точно по расписанию. Вместе с ней поднялось и то странное «чувство сытости», словно он только что проглотил целого жареного молочного поросёнка, отчего дыхание мгновенно рассеялось. Только начавшееся движение кулака бессильно растворилось во влажном утреннем воздухе. На краю тренировочной площадки ответственный за утренние занятия наставник Линь Янь холодным голосом, бросая на него взгляд, даже не задержал его, словно скользнув по помехе в виде камня. Вокруг раздалось несколько приглушённых насмешек от тех сверстников, что когда-то смотрели на него снизу вверх. Туман прилипал к синеватым каменным плитам, сырой холод проникал сквозь грубые холщовые штанины. Кончики пальцев бессознательно постукивали по внешней стороне бедра, раз, два, создавая почти мазохистский ритм. Это была его привычка во время размышлений и единственный способ сохранять ясность ума за эти три года. Три года назад он был редкостным гением семьи Линь с врождённой полной духовной корневой системой. После той «небесной кары» три года назад он стал никчёмным калекой с разорванными меридианами и уничтоженной духовной корневой системой. Семья объявила вовне, что он «потерял контроль над ци, повредив основу». Его переселили из центральных покоев и выбросили в обветшалый дворик в самом глухом углу семейных владений. Ресурсы для практики сократились с высшего уровня до трёх низкокачественных духовных камней в месяц — в прошлом месяце даже эти три не принесли. Линь И сглотнул привкус ржавчины в горле, это была не только кровь от обратного удара внутренней энергии, но и что-то ещё. Гуще, тяжелее, словно ржавые цепи скреблись в темноте. Во время утренних семейных тренировок несколько старших по обычаю обходили тренировочную площадку на высоком помосте. Сейчас третий старейшина Линь Чжэньхай стоял там, медленно вращая в руках два чёрных железных шара. Пронзительный скрежет металла доносился сквозь туман, словно некое предостережение. В его взгляде были презрение и равнодушие, что было обычным делом. Но сегодня... Зрачки Линь И слегка сузились. Скрежет чёрных железных шаров внезапно прекратился на мгновение. Линь Чжэньхай отвел взгляд, повернувшись к другому старшему рядом, чтобы тихо заговорить, очертания его профиля напряглись, словно лезвие клинка. Линь И отвел взгляд, ритм постукивания кончиками пальцев сбился. Сердце колотилось в груди, каждый удар отзывался тупой болью в комке даньтяня. Это была не боль от неудачи в практике, а нечто более глубокое. Будто что-то засело в самой глубине его тела, и каждый раз, когда он пытался привлечь ци, оно пробуждалось, неспешно «принимая пищу», оставляя чувство сытости и сильную боль в качестве остатков. Голос наставника Лин Яна вновь раздался, на этот раз с явным нетерпением: «Всё ещё стоишь? Уходи». Лин И ничего не сказал, лишь слегка кивнул — почти инстинктивный жест, принадлежавший когда-то гению, теперь на теле калеки смотревшийся особенно жалко. Он развернулся и направился прочь по каменной дорожке из голубого камня, окаймлявшей тренировочную площадку. Шаг его был твёрд, спина прямой, только он сам знал, что колени подкашиваются. Ему нужно было найти место, чтобы выплюнуть до конца кровь, скопившуюся в горле, и подавить бурлящие в голове вопросы, отдававшие привкусом крови. Особняк семьи Линь был построен у подножия горы, утренний туман сползал с заднего склона, поглощая галереи, павильоны и террасы. Лин И свернул на тихую тропинку, ведущую к родовому храму предков, по обеим сторонам которой стояли древние каменные стелы. Лес стел, надписи на большинстве из них уже стёрлись, говорят, на них высечены наставления предков, служащие защитой рода. В воздухе витал запах сырого мха и прогнивших свитков. В конце поля зрения туман разорвала торопливая фигура. Лин Чжэньхай был сосредоточен, шагал быстро, почти бежал вглубь леса древних стел. В руках он больше не вертел двумя чёрными железными шарами, а крепко сжимал свёрнутый в трубку тёмно-жёлтый кожаный свиток. На краю свитка угадывался уголок узора, очерченного киноварью. Лин И почти не размышлял, тело уже отреагировало — он отшатнулся, скрывшись в тени, отбрасываемой двумя перекрещивающимися стелами. Движение было лёгким, как у кошки, дыхание он затаил до минимума. Три года предельного контроля над своим телом в уединённых местах теперь стали инстинктом. Лин Чжэньхай быстро прошёл через лес стел, направляясь вглубь, к древнему алтарю, который круглый год был заперт и куда могли входить только глава рода и старейшины. Но он не дошёл до конца, а остановился на относительно густой поляне среди стел. Фигура была расплывчатой, одета в облегающую одежду, похожую на униформу стражников семьи Линь, но с отличиями в деталях, лицо скрывала чёрная повязка, видны были только глаза. Увидев приближение Лин Чжэньхая, тот сразу же склонился в поклоне, поза была почтительной, но в ней сквозила отстранённость, не свойственная слугам семьи Линь. Расстояние было слишком велико, туман слишком густ, невозможно было разобрать конкретные слова. Но он видел, как шевелятся губы Лин Чжэньхая, речь быстрая, брови нахмурены. Человек в маске иногда кивал, иногда тихо отвечал. Несколько обрывков слов доносились влажным холодным воздухом. Кончики пальцев Лин И впились в щели каменной стелы. Ледяные каменные осколки вонзились в ногти, причиняя боль. Но он не чувствовал её, все его чувства были сосредоточены на ушах, на этих обрывках фраз. Предупреждение алтаря? Того древнего алтаря, к которому ему с детства запрещали приближаться, и даже издали взглянуть на который сурово запрещалось? Человек в маске снова что-то сказал, на этот раз голос его стал чуть громче, с оттенком торопливости: «...надо заранее подготовиться... нельзя больше проявлять мягкость... прошлая «чистка» уже привлекла внимание...» Затем Лин Чжэньхай понизил голос и произнёс длинную речь. Лин И уловил лишь несколько слов: «...кровь... обратная сила... цена... времени осталось мало...» Голова Лин И словно была поражена тяжёлым молотом, в ушах зазвенело. Смутная картина матери, нежно напевающей песню, всё более холодный и отстранённый взгляд отца, бледная молния, разорвавшая небеса во время небесной кары, и странное чувство сытости и мучительная боль при каждой попытке тренироваться за эти три года... Все осколки в этот момент были соединены ледяной нитью. Если... это тело с самого рождения было предназначено для того, чтобы вмещать что-то другое... Это слово, словно отравленный ледяной шип, вонзилось в самую глубину его сердца. Он инстинктивно сжал родовую нефритовую подвеску, которую носил с детства. Подвеска была серовато-голубого цвета, тёплой на ощупь, на лицевой стороне вырезаны облачные узоры, на обратной — герб рода Линь: горы, поддерживающие древнюю печать. Самая обычная, какую только можно представить. Она словно раскалённый уголёк, жгла его кожу сквозь грубую конопляную одежду. Лин И крякнул от боли, чуть не выпустив её. Он изо всех сил сжал подвеску и посмотрел вниз. На поверхности нефрита те облачные узоры и линии гор, которые он видел бесчисленное количество раз, теперь слабо светились. Тусклый, почти серый свет, словно дыхание умирающего, переливался между линиями. Контуры, которые он очерчивал, вовсе не были декоративными узорами — это были символы. Густые, многослойные, незнакомые символы, которые сейчас, под действием какого-то стимула, на мгновение проявились. Резкий, грозный окрик Лин Чжэньхая разорвал туман, словно нож, обрушившись на него.